неспроста замолчали сороки
не услышав привычного гула
в ночь последнего летнего дня
дерзкой фразой
вначале широкий снег парижа
античность сморгнула
прочь бюджетные бредни гоня

когда силишься вспомнить
и лишь пепелища то родина
а когда напрягаешься
тут же всплывают гробы
вот такое отечество красное
кислой смородиной да нелепой калиной
обвитый шлагбаум грубы его стражи
им в общем плевать куда движется странник
если странный и движется
значит кичман его дом
смерть однажды на ощупь
вслед пять умертвив детски рьяных
с ёлки ранние шишечки спрячет
в спецхран на потом

нам воля не именем а горизонтом
ну а за него всё равно не зайти
к тому же удавы ужи анаконды
в последней реке
середина пути
настолько опасна да и неприятна
что смертью назвали паромщика чтя
и лодка скользит
маслянистые пятна слегка огибая
и плачет дитя

слова бессмысленны но нам нужны они
чтоб меж собою чем-то быть похожими
иначе речь неотличима от молчания
и ночи светом длинной тьмы порочат дни
и в стража превращается таможенник
хотя и камнем-то не звался
хоть когда-нибудь

насыпать гравий возле гаража
и граблями разравнивая
мнить себя творцом ненужного пространства
от прошлого и будущим дрожа озябнув
неисправностями нить в клубок свернётся
ужас океанский
пытаясь рябью скрыть грядущий путь
во льду замрёт невнятным лабиринтом
я за клубком пойду куда-нибудь
да всё равно куда по хляби синей

всё преходяще
но в каждом мгновении вечность
память песчинки о будущем материке
образ что ящик
создашь в колдовстве безупречном брешь
и нахлынет прелюдия
невдалеке только прислушайся
кто-то читает молитвы ты понимаешь
хотя никогда не учил этот язык
немоте быть твоей челобитной
к той тишине
что не терпит никчёмных чернил

не принимая одиночества
всё бьёмся в затвердевший воздух
всё самураями бормочем два проклятия
протест и поздно
так трудно без тепла
так хочется к кому-нибудь да прикоснуться
по имени на ты без отчества назвать
дав волю безрассудству

найти наощупь жёлтую таблетку
спасает ношпа от любви к себе
не принял проще соду
чудом редко воспользоваться можно
ослабев и не надеясь на советы книги
написанной в чулане от руки
неясным демоном совсем безликим
но выучившим русский вопреки

вдыхая привычную горечь
оттенков не воспринимаешь
завянут конечно же вскоре
в саду хризантемы
товарищ не вспомнит унылую песню
да он и гренаду не вспомнит
что из наутилуса если
про общую злую бездомность

воробьи искупавшись в пруду
превращаются разом в колибри
пруд пускай в христианском аду расположен
раз будда их выбрал
и раскрылись все лотосы
снов о несбывшемся
значит невнятных больше дней не случится
не нов этот миф ленинградских парадных