My reader, you're entering foreign apartment,
not knowing those are verses:
the login, the password for a new creation,
the borscht and fish soup recipes.

Oh how accounting of miracle's boring,
and debit and credit of passions,
our server is Christ, our tablet is Judas
with firmware from state of Rome.

A science is like heaven in the sakartvelo,
where liquor grows all year round,
where I am in charge for the physics of body,
for lyrics of southern latitudes.

Where cattle is covered with wool,
and with feathers the heavenly firmament is,
where life is an evidence-based like the medicine,
and death is impartial like death.

Do not be afraid of an empty oblivion:
all lapses and gasps are recorded,
and everything's stored in a cloud of words,
the folder is limbo.doc.

Yes, this is great news,
not that sadness is nonsense,
but know that smile on a face
will never again be.

There'll be no naked body,
no groan in between theorems,
but there'll be another one, dear, another,
quite different, dear, oh quite.
перевод текста Александра Кабанова

Читатель, ты входишь в чужую квартиру,
не зная, что эти стихи:
логин и пароль к сотворению мира,
рецепты борща и ухи.
О, как же скучна — бухгалтерия чуда
и дебет, и кредит страстей,
наш сервер — христос, наш планшетник — иуда
с прошивкой от римских властей.
Наука похожа на рай в сакартвело,
где чача растёт круглый год,
где я отвечаю за физику тела,
за лирику южных широт.
Где шерстью покрыта любая скотина,
и в перьях небесная твердь,
где жизнь — доказательна, как медицина,
и смерть — беспристрастна, как смерть.
Не бойся, мой милый, забвенья пустого:
записаны выдох и вдох,
и всё сохраняется в облаке слова
и в папке — чистилище.док.
Да, это — отличная новость, и всё же,
не то, чтоб печаль — ерунда,
но знай, что счастливой улыбки на роже —
не будет уже никогда.
Не будет горячее тело нагое —
стонать посреди теорем,
а будет другое, мой милый, другое,
другое, мой милый, совсем.
I can not breathe in the morning
as if I've drowned during the day.
— Will I'll die now doctor? I'm burning.
— Don't worry, all die, that's a way. 
Here, hold it and put in your pocket -
the brown acorn, let it rest.
And you don't have to worry.
All live until death.
Do the best.
Перевод текста Любови Колесник

Мне не дышится поутру,
будто я захлебнулся днём.
— Доктор, что теперь? Я умру?
— Не волнуйтесь, мы все умрём.
Вот, держите: сюда, в карман —
бурый жёлудь, и пусть лежит.
И не надо сходить с ума.
Все умрут.
Так давайте жить.

Once alive

He just did not stop to jabber gibberish, being released  from jail out of the people,
in the womb of upside-down apartments, plumbing guts are gurgling, babbling, rippling,
bubbles swarm in heaven, in the sky, sun is splashing with the peel of orange,
do not burn with so valorous passion if the body smells of a petroleum,

salicyl attacked acetyl, angels march in the real company-size formations,
lowly men who put on masks and  muzzles are allowed yelping in the doorway,
try the same on the mustache so those faces will be seen as close as your own,
if a bird or animal will come, do not shoot - it may come in as handy,

and you crouched as a common thief, to the suburb that is lined with downpour,
need to fly by helicopter on a twofold circling in the air maple seed,
circled by conditionality of omens, see, so awkward with all common terms,
there are more trees in the grove than missiles, so woodpeckers will now lose their warheads,

while almighty not yet counted finger, you are keeping on the ball for free,
not immediately getting it's a spree  - as the artists are profoundly deaf now,
in a fairy tale, where at a signal, a sawhorse will stop or even mare,
and towards each flower a hummingbird stretches like unsufferable graft.
Перевод текста Алексея Остудина

Раз живьём

Чепуху молоть не прекратил, выходя на волю из народа,
в чреве перевёрнутых квартир булькают кишки водопровода,
в небесах роятся пузыри, брызжет солнце коркой апельсина,
молодецкой страстью не гори, если тело пахнет керосином,

салицил напал на ацетил, маршируют ангелы поротно,
смердам, кто намордник нацепил, разрешают тявкать в подворотне,
на усы такое же примерь, чтоб родней казались эти лица,
попадётся птица или зверь, не стреляй - возможно пригодится,

самому, пригнувшись аки тать, в пригород, что ливнем разлинован,
вертолётом надо бы слетать на двояком семечке кленовом,
окружён условностью примет, понимаешь, в терминах неловок,
ёлок в роще больше чем ракет, дятлам не сносить боеголовок,

пусть всевышний палец не загнул, на халяву держишься на шаре,
сразу не въезжаешь, что загул - плохо у художников с ушами,
в сказке, где по первому свистку, каламбурка станет или сивка,
и навстречу каждому цветку тянется колибри, как прививка.

Moving to Venice

In memory of Joseph Brodsky

...and Donna Death as noblewoman
has entered hall
and furtively removed a carbon
from the candelabra,
changed candles,
with small ripples  crushed the  water;
while an agnostic in the Venetian cast-offs
wrapped own ashes
and to sunken breast applied the channels,
just like a drawer in a desk;
while century ended
he has ended,
and began a posthumous triumph of glory,
and as for casket, pencil case,
for the chronology of annals, -
cabinetmaker and a changer
imputed to the verses of mystery,
they guarded deity
from gray waves going in pairs to shores
where the medicine of ancient arnica just does not help
and zinc is more reliable than primitive quinine...
Перевод текста Елены Скульской

Памяти Иосифа Бродского


…и донна Смерть, аристократка,
входила в залу и украдкой
нагар снимала с канделябров,
меняла свечи, мелкой рябью
мельчила воду; и агностик
в венецианские обноски
свой прах завертывал и к впалой
груди прикладывал каналы,
как ящик в письменном столе;
пока столетие кончалось,
он кончился, и начиналось
посмертной славы торжество,
а что до ящичка, пенала,
до хронологии анналов, –
краснодеревщик и меняла
стихам мистерии вменяли
и охраняли божество
от серых волн, идущих парно
к тем берегам, где древних арник
не помогает медицина,
а цинк надежнее хинина…

A strange man

And then he went to who knows where
and no one knows why.
He lived like all, he wasn't afraid
of work and was lucky in life.

By forty he built a house in the country,
raised twin daughters and prayed,
and slowly thought about how
he will meet the sunset of days.

Surrounded by sweet household chores
he'd have lived to old age of gold,
but one evening he left for the port,
and by sea his trail was lost.

They say he was seen somewhere in the mountains
where the sky is so low and clear.
A Zen Buddhist monk was walking beside him.
But perhaps it was not him.

That's all. And no one knows why
And where did he go, what for..
What was he so missing in this life?
And what do we all now want?
Перевод текста Андрея Баранова


А потом он ушёл неизвестно куда,
и не знает никто, почему.
Жил он, в общем, как все, не боялся труда,
и везло в этой жизни ему.

К сорока он построил за городом дом,
воспитал близнецов-дочерей,
и уже потихонечку думал о том,
как он встретит закат своих дней.

В окружении милых домашних забот
он дожил бы до старости лет,
но однажды под вечер уехал он в порт,
и за морем пропал его след.

Говорят, его видели где-то в горах,
где так низок и чист небосклон.
Будто шёл рядом с ним дзэн-буддистский монах.
Но, возможно, то был и не он.

Вот и всё. И не знает никто, почему
и куда он ушёл, и зачем…
В этой жизни чего не хватало ему?
И чего не хватает нам всем?
Long distance trains
were famous for tea glass holders,
smoke-filled vestibules
and soot settling on pillows.

Long distance trains
melted time into space,
cleared memory, dried tears
and gave hope.

Long distance trains
proved relativity of life
between yesterday and tomorrow.
Time zones
flashed under the wheels
and hot sun of the East
just fell into the steppe
when a next satellite
pierced the sky
with all the colors of rainbow,
while a camel accustomed to everything
was moving his lips slowly,
turning to one's own god,
the god of the cold and pure water.
Перевод текста Инессы Ганкиной

Поезда дальнего следования
славились подстаканниками,
прокуренными тамбурами
и копотью, оседающей на подушках.

Поезда дальнего следования
переплавляли время в пространство,
очищали память, высушивали слезы
и дарили надежду.

Поезда дальнего следования
доказывали относительность жизни
между вчера и завтра.
Часовые пояса
мелькали под колесами,
и горячее солнце Востока
просто падало в степь,
когда очередной спутник
прошивал небесную твердь
всеми цветами радуги,
а верблюд, привыкший ко всему,
медленно шевелил губами,
обращаясь к собственному богу,
богу холодной и чистой воды.
Where exactly, in fifth, sixth, tenth or the twelfth dream
Old friend advised me: just do not go out my dear,
Not for the verses that stupidly burn in the fire,
Nor for the lights from sad hearts. Look my dear, admire
How the fire entwines them, gatekeeper of Hades
Throws logs into the fire, gray shadow laughing,
And outside of the window a homeless child
Puts out palm for a miracle, where he might
Just disappear when he is himself Moomintroll -
Just little beast, lost in difficult places of soul.
Wind is inhaling nightmare, exhaling E flat,
And in reality turns into needle in the brain.
Just little troll... Shot is heard nearby: bang-bang-bang!
Where is your mother? Myself I've been orphan for years.
So we watch in the painfully clouded worlds
The white art house: with snow and darkness of words.
Here I would say: what's this movie about, oh what?
Leave now the house and save now the child from the cold,
Sweep now the blizzard with whisk, and get hold of a fire,
Whip out the ghosts of the night down to the last ire.
Перевод текста Евгения Чигрина

В пятом, шестом ли, десятом, двенадцатом сне
Старый знакомый советовал: не выходи
Ни за стихами, что тупо сгорают в огне,
Ни за огнями из грустных сердец. Погляди,
Как их костёр оплетает, полена в огонь
Серый привратник гадеса бросает смеясь,
А за окном беспризорный ребёнок ладонь
Тянет за чудом, в котором, как в сказке, пропасть
Можно не в шутку, когда он и сам Муми-тролль —
Маленький зверь, потерявшийся в трудных местах.
Ветер вдыхает кошмар, выдыхает бемоль,
А на поверку выходит иголкой в мозгах.
Маленький тролль... Где-то слышится выстрел: бабах!
Где твоя мама? И сам я без мамы давно.
Так мы и смотрим в неясных до боли мирах
Белый арт-хаус: в снежинках и мраке кино.
Тут и сказать бы: о чём эта лента, о чём?
Выйти из дома, ребёнка от стужи спасти,
Вымести вьюгу метёлкой, разжиться огнём,
Призраков ночи смахнуть до последней звезды.

About the fish

From the point of the view of the fishes
Transcendental we are, immaterial,
We are angels for them, gods and labels.
We are alphas for them and omegas.
Перевод текста Таты Гутмахер


С точки зрения рыб мы надмирны.
Бестелесны, воздушны, эфирны.
Мы их ангелы, боги и тэги.
Мы их альфы, и мы их омеги.