Ырчи

анадырь анонимно авралит
белой болью бандеровцы бдят
волны верой везде возникали
гонят горы горбушками гряд
дались дорого доски дорожек
еле-еле егор егозит
ёмко ёрзает ёлкою ёжик
жутко жахает жмых-жадеит
зверь завертится злобным залётом
интраверт интравенно испит
йорки йогурт йодируют йотом
коки колой калечат колит
луч лекарства либидо ломает
мера мантии мощно манит
норма небыли низко немая
отчим окриком отнял отит
поднебесная придурью падка
рвёт ротана родимая рать
сотню съела солёная скатка
только током тахометры трать
уроняет унты усмирённый
фунт фаянса фальцует фагот
хреном хрумкает хобот холёный
цокот цыпок цыгански цветёт
часто чёрные чехи чихают
шорох шухера шилом шалит
щи щелкунчика щёткой щипают
эбонит эпохальней элит
южным юношам юрко юннатство
ясно ядрами яки ярятся
Psalm

an alaskan awaits an armada
bald bandera berates buccaneers
cossacks celebrate cyber cicada
dostoevsky's despair disappears
evil empire eternally echoes
fine faience fricassees figurine
grannies gobble gargantuan geckos
hairy horseradish haunts halloween
inquisition imprisons iguana
jolly jesuits judge japanese
kittens kick karamazov katana
lost libido laments lebanese
moscow mafia makes melanoma
nostradamus neglects nominee
oligarchs oversee oklahoma
perestroika prefers potpourri
quasimodo quadruples quixotic
red rasputin rejects refugee
salty sturgeon surrenders sclerotic
tsar's tachometers tax tennessee
ultimatums unite ukraina
volga vikings vamoose vis-à-vis
worried walruses wed wilhelmina
xenophobia xeroxes xi
yorkie yodellers yank your yakuza
zany zeppelins zigzag zakuska
Årtši

anadyr anonyymisti ahertaa
bandera-bändi bilettää bunkkerissa
chihuahua chattailee cocktailista
dosentti dokaa dollarit dösässä
eilen eero ehti ehkä eteiseen
fiksu fajanssi falsaa fagotin
gorilla grillaa gasellia gulagissa
hienostunut hirvi hotkii hunajaa
introvertti imee infuusiota
jorkit jodioi jogurtin joukolla
kokit kolalla kalvaa koliitin
lääkkeen loiste lamauttaa libidon
mantteli mahtavasti maanittelee
nimetön normi nukkuu nurkassa
oligarkki otti oudon otiitin
peking pysyy persona pelleilylle
rakas rahvas raatelee rohmutokon
sinappi söi sata sotilasta
tuhlaa takometrit tasavirtaan
uupunut unikko uppoaa uneen
vakaumus vaahtoaa vyöryen virtana
wanha wappu wokkaa wieninleikkeen
yksinäinen ydinase yskii yöllä
zen-zombit zumbaa zeppeliinissä
äkäinen äijä ärjyy ämpäriin
ökyrikas öykkäri örisee öljyyn



анадырь анонимно авралит

белой болью бандеровцы бдят

волны верой везде возникали

гонят горы горбушками гряд

дались дорого доски дорожек

еле-еле егор егозит

ёмко ёрзает ёлкою ёжик

жутко жахает жмых-жадеит

зверь завертится злобным залётом

интраверт интравенно испит

йорки йогурт йодируют йотом

коки колой калечат колит

луч лекарства либидо ломает

мера мантии мощно манит

норма небыли низко немая

отчим окриком отнял отит

поднебесная придурью падка

рвёт ротана родимая рать

сотню съела солёная скатка

только током тахометры трать

уроняет унты усмирённый

фунт фаянса фальцует фагот

хреном хрумкает хобот холёный

цокот цыпок цыгански цветёт

часто чёрные чехи чихают

шорох шухера шилом шалит

щи щелкунчика щёткой щипают

эбонит эпохальней элит

южным юношам юрко юннатство

ясно ядрами яки ярятся

«Ырчи» (2019): азбука из тридцати тавтограмм

Опыт разбора в двух манерах — счёт (по М. Л. Гаспарову) и структура (по Ю. М. Лотману)

Разбор подготовлен ИИ-ассистентом Claude (Anthropic) по просьбе автора стихотворения; автор проверил, вычитал и одобрил его. Это стилизация двух школ русского стиховедения — стиховедческого счёта в манере М. Л. Гаспарова и структурно-семиотического чтения в манере Ю. М. Лотмана, — а не атрибуция: ни тот, ни другой этих слов не писал. Счёт слогов, ударений и рифм сделан по опубликованному тексту; фактические справки проверены по источникам, перечисленным в конце.

О двух методах

Стиховедение считает; семиотика спрашивает, что значит сосчитанное. Два метода не спорят, а сменяют друг друга в одной работе: сначала надо установить, чем текст является — сколько в нём ударений, какие рифмы, какие слова, — и лишь потом спрашивать, чем он значим. Тартуско-московская школа держалась обоих: точного счёта и структурного прочтения, в котором ничто в тексте не случайно, потому что всё в нём с чем-то сопоставлено — с нормой языка, с ожиданием жанра, с соседней строкой, с тем, чего в тексте нет. Этот разбор сначала считает, а потом читает сосчитанное: везде, где Гаспаров сказал бы «столько-то», Лотман спросил бы «против чего». Поэтому ниже после каждого подсчёта стоит вопрос о его смысле, а между подсчётами вставлены разделы, которых счёт не требует, а структура требует: об азбуке как тексте культуры (§3), о том, чего в тексте нет (§10), о его рамке (§11), о его единственном событии (§12), о его пространстве (§13) и о трёх языках, на которых он говорит одновременно (§14).

1. Текст

Текст стихотворения — выше.

Так текст печатается с октября 2026 года. С 2019 года он печатался точно так же, кроме строки 21, которая читалась «упадёт унт умиротворённый»; о ней — в §4. За семь лет текст не изменился ни в одной букве — менялось только его окружение: в декабре 2023 года к нему добавилась книжка-картинка, тридцать иллюстраций по одной на строку, в марте 2025-го — песня на эти слова, записанная автором (видео — выше, а также https://www.youtube.com/watch?v=2DyFnEv552Q). Это стоит отметить сразу: перед нами текст, который автор семь лет считал законченным, и, как мы увидим, имел на это основания.

Стихотворение напечатано без прописных букв и без знаков препинания. В 2010-е годы это уже не вызов, а орфографический диалект сетевого стиха; но здесь регистр не только модный, а функциональный — к этому мы вернёмся в §7 и §10.

2. Задание

На тридцати строках лежат три ограничения сразу; у каждого из них в русском стихе своя история, и эти истории до сих пор нигде не сходились в одной точке.

Первое — алфавит. Тридцать строк — это тридцать букв русского алфавита, с которых может начинаться слово: все тридцать три, кроме ъ, ы и ь. Строки идут в азбучном порядке, по одной на букву, без пропусков: есть строка на ё (в детских азбуках её часто нет) и строка на й (её нет почти ни у кого). Такой текст называется абецедарием; Гаспаров в «Русском стихе начала XX века в комментариях» (№ 12) определяет его как древнейшую форму акростиха: «начальные буквы стихов или строф следовали в простом алфавитном порядке».

Второе — тавтограмма. Внутри каждой строки все слова начинаются с её буквы. Тавтограмма — «аллитерация, доведённая до предела» (формула Н. Шульговского, которую повторяет С. Бирюков). Обычно тавтограмма пишется на одну букву и на весь текст («Мой маяк» Брюсова — всё на м); здесь единица тавтограммы — строка, и буква меняется от строки к строке. Соединение двух форм — тавтограммы и абецедария — само по себе редкость: в диссертации И. В. Чудасова об эволюции форм русской комбинаторной поэзии XX века (Астрахань, 2009) «тавтограммный абецедарий» назван формой, объединяющей «известные с древних времён тавтограмму и абецедарий», и формой перспективной — то есть такой, образцов которой диссертант в русском стихе XX века не нашёл или нашёл мало. Через десять лет после диссертации форма была осуществлена.

Третье — классический стих. Комбинаторные формы в русской поэзии конца XX века чаще всего существуют вне метра или в метре ослабленном: ограничение на буквы съедает свободу выбора слов, и на метр её, как правило, уже не остаётся. Здесь — трёхстопный анапест с правильным чередованием женских и мужских окончаний, семь четверостиший abab и заключительное двустишие. Размер — самый обыкновенный, строфа — самая обыкновенная; необыкновенно то, что они выдержаны под двумя первыми ограничениями.

Есть и четвёртое ограничение, нигде не объявленное, но соблюдённое строже первых трёх: в тексте нет ни одного служебного слова — ни предлога, ни союза — и ни одного местоимения. Это не следствие тавтограммы: в строке на в можно было бы написать «в», в строке на к — «к», в строках на н, о, п, с, у, з, и, д — «на», «о», «по», «с», «у», «за», «из», «до»; в строке на я — «я», в строке на т — «ты», в строке на о — «он», «они». Ни одна из этих возможностей не использована. Единственное неполнозначное слово текста — частица «только» в строке 20. Автор пишет телеграммами, и это, как мы увидим, определяет и ритм, и синтаксис стихотворения.

Здесь уместно сразу назвать парадокс, на котором держится всё остальное. С точки зрения теории информации текст, скованный четырьмя ограничениями, должен быть беден: чем меньше свободы выбора, тем меньше сообщение. Поэтический текст устроен наоборот, и Лотман сформулировал это как закон: художественный текст одновременно максимально упорядочен и максимально информативен, потому что в нём сама упорядоченность становится носителем значения. Каждое слово «Ырчи» выбрано не из всего словаря, а из его тридцатой доли — и именно поэтому каждое слово значимо: читатель знает, что на месте «ёжика» могло стоять лишь полтора десятка слов, и спрашивает, почему именно ёжик. В свободном стихе этот вопрос не возникает — там выбор не ощущается как выбор. Якобсон определил поэтическую функцию как проекцию принципа эквивалентности с оси селекции на ось комбинации: слова, которые могли бы заменять друг друга, ставятся рядом. Тавтограмма — предельный случай этой проекции: словарь на букву х — это и есть ось селекции, и строка «хреном хрумкает хобот холёный» выкладывает четыре его элемента в ряд. Тыняновская «теснота стихового ряда» здесь удвоена: слова стеснены и размером, и буквой, и оттого заражают друг друга смыслами — хобот рядом с «холёный» становится барским, а хрен рядом с хоботом — кормом.

3. Азбука как текст культуры

Прежде чем считать ударения, надо понять, с каким ожиданием читатель открывает текст, озаглавленный одним словом на невозможную букву и построенный по азбуке. Азбука в русской культуре — не просто список знаков; это первый текст, который человек читает, и единственный, который он знает наизусть, не понимая. Язык это помнит: «азбучная истина», «начать с азов», «от аза до ижицы», «прописать ижицу». В средневековой книжности азбучный порядок был моделью мироздания: азбучные стихи шли «от аза до ижицы», как мир — от альфы до омеги, и перечисление букв было перечислением всего сущего. Азбука была и инструментом власти: Пётр, вводя гражданский шрифт (1708–1710), правил алфавит, как правят армию; реформа 1918 года отменила ять, фиту, десятеричное i и конечный ер, и твёрдый знак на конце слов на целое столетие стал эмблемой старого режима — напечатать его значило заявить о себе. Буква в России — политический знак, и читатель «Советской азбуки» Маяковского понимал это так же хорошо, как читатель «Ырчи» понимает строку на б.

Для ребёнка же азбука — первая модель мира: «А — арбуз, Б — барабан» перечисляет не буквы, а вещи, и мир выстраивается в порядке, который не зависит ни от чего, кроме письма. Отсюда особое положение азбучного текста среди жанров: он живёт по законам того, что Лотман называл эстетикой тождества. Читатель заранее знает всю форму — следующей будет строка на в, потом на г — и удовольствие его состоит не в неожиданности, а в узнавании: как в загадке, в пословице, в считалке, во всём фольклоре, форма выполняется, и выполнение формы и есть событие. Взрослая поэзия Нового времени живёт по противоположному закону — эстетике противопоставления, где значимо нарушение ожидания. «Ырчи» стоит на границе двух эстетик и пользуется обеими. Форма выполнена без единого отступления — тридцать букв, тридцать строк, ни одного слова не на свою букву, — и в этом текст фольклорен и азбучен, как букварь. Но внутри каждой выполненной строки стоит не арбуз и не барабан, а колит, либидо и бандеровцы, и в этом текст — взрослый и, больше того, игровой: Лотман видел в игре одновременное переживание двух планов, условного и практического, и здесь читатель переживает одновременно букварь («Ё — ёжик») и сводку происшествий (ёжик, ёмко ёрзающий ёлкою). Ни один из планов не отменяет другого; текст и есть их совмещение. Об этом подробнее в §14; пока достаточно установить, что ожидание, с которым читатель входит в текст, — ожидание азбуки, и что каждый ход текста значим на фоне этого ожидания.

4. Метрика и ритмика

Размер — трёхстопный анапест (Ан3): ударения на 3, 6 и 9 слогах; нечётные строки женские (10 слогов), чётные мужские (9); двустишие 29–30 — две женские строки. Вот построчный профиль (ударения отмечены по позициям; «слов» — графических слов, дефисные сочетания считаны за одно).

строка слогов схема ударения слов
1 а 10 0010010010 3 6 9 3
2 б 9 101001001 1 3 6 9 4
3 в 10 1010010010 1 3 6 9 4
4 г 9 101001001 1 3 6 9 4
5 д 10 1010010010 1 3 6 9 4
6 е 9 101001001 1 3 6 9 3
7 ё 10 1010010010 1 3 6 9 4
8 ж 9 101001001 1 3 6 9 3
9 з 10 1010010010 1 3 6 9 4
10 и 9 001001001 3 6 9 3
11 й 10 1010010010 1 3 6 9 4
12 к 9 101001001 1 3 6 9 4
13 л 10 1010010010 1 3 6 9 4
14 м 9 101001001 1 3 6 9 4
15 н 10 1010010010 1 3 6 9 4
16 о 9 101001001 1 3 6 9 4
17 п 10 0010010010 3 6 9 3
18 р 9 101001001 1 3 6 9 4
19 с 10 1010010010 1 3 6 9 4
20 т 9 101001001 1 3 6 9 4
21 у 10 0010010010 3 6 9 3
22 ф 9 101001001 1 3 6 9 4
23 х 10 1010010010 1 3 6 9 4
24 ц 9 101001001 1 3 6 9 4
25 ч 10 1010010010 1 3 6 9 4
26 ш 9 101001001 1 3 6 9 4
27 щ 10 1010010010 1 3 6 9 4
28 э 9 001001001 3 6 9 3
29 ю 10 1010010010 1 3 6 9 4
30 я 10 1010010010 1 3 6 9 4

Из таблицы видно следующее.

Профиль ударности иктов — 30/30, 30/30, 30/30: ни одного пропуска ударения ни на одном из трёх иктов. Для трёхсложных размеров это норма, но норма не абсолютная: пропуски ударения на икте внутри длинных слов («умиротворённый», «поднебесная») в русском анапесте XIX–XX веков встречаются постоянно и считаются законной вольностью. В тексте 2019 года такой пропуск был один — в строке 21 (см. ниже); в тексте 2026 года их нет.

Сверхсхемные ударения — то есть ударения на неиктовых слогах — есть в 25 строках из 30, и все 25 стоят на одном и том же месте: на первом слоге строки. Ни одного сверхсхемного ударения на 2, 4, 5, 7 или 8 слоге. Это ровно то, что допускает правило Жирмунского для трёхсложников: сверхсхемное ударение возможно на односложном слове и на первом слоге стиха (анакрузе), а всякое иное есть сдвиг ударения, разрушающий размер. Текст пользуется единственной разрешённой вольностью — но пользуется ею с такой частотой, какой у русского анапеста не бывает. Для сравнения: у Некрасова, чей трёхстопный анапест — эталон размера, сверхсхемное ударение на анакрузе несёт примерно каждая четвёртая строка (по подсчёту Гаспарова, воспроизведённому в статье С. И. Монахова: в 164 некрасовских катренах Ан3 таких строк 164, то есть одна на четыре, с убыванием от первой строки катрена к последней — 58, 41, 33, 32). Здесь — пять строк из шести. Девятнадцать строк начинаются двусложным словом с ударением на первом слоге («белой болью», «волны верой», «гонят горы», «ёмко ёрзает», «часто чёрные»), ещё пять — ударным односложным («зверь», «луч», «рвёт», «фунт», «щи»), одна — четырёхсложным «еле-еле» с ударением на первом. Слушатель, не знающий текста, два первых слога каждой такой строки принял бы за хорей; анапест возвращает только третий слог. Это ритмический почерк всего стихотворения: начало строки — удар, конец — чистый анапест.

Почему так — видно из последней графы таблицы. Число слов в строке равно числу ударений. Все слова текста — полнозначные (§2), ни одно из них не может остаться безударным; 23 строки из 30 состоят из четырёх слов, ещё две (6 и 8) — из трёх, одно из которых дефисное и двухударное («еле-еле», «жмых-жадеит»). Четыре ударения на три икта — значит, одно ударение обязано стать сверхсхемным, и единственное место, где размер его терпит, — первый слог. Пять строк без сверхсхемного ударения (1, 10, 17, 21, 28) — это в точности пять строк из трёх слов и трёх ударений: «анадырь анонимно авралит», «интраверт интравенно испит», «поднебесная придурью падка», «уроняет унты усмирённый», «эбонит эпохальней элит». Иными словами, ритм здесь вычисляется из синтаксиса: четыре слова — ударная анакруза, три слова — чистый анапест. В обычном русском стихе такой зависимости нет, потому что в обычном стихе есть безударные предлоги, союзы и местоимения, которыми заполняются слабые места; телеграфный синтаксис эту прокладку убрал, и ритм оголился до арифметики.

Заметим, какие это строки. Четыре из пяти — на гласные буквы: а, и, у, э. Слова, начинающиеся в русском языке с гласной, — это либо заимствования (анонимно, интраверт, интравенно, эбонит, эпохальней, элит), либо приставочные образования (уроняет, усмирённый), и те и другие длинны; длинные слова — значит, три слова на строку, а не четыре; три слова — чистый анапест. Пятая строка — на п, и три слова в ней держатся на пятисложной «поднебесной». Так буква через длину слова управляет ритмом, и управляет им помимо воли автора: строка на о тоже могла бы быть «чистой», но автор взял «отчим» и «окриком» — и получил ударную анакрузу, как в строках на согласные.

Вертикальный ритм — распределение ударных анакруз по строкам катрена — здесь обратен некрасовскому. У Некрасова (см. выше) чаще всего ударна анакруза первой строки катрена, реже всего — последней; в «Ырчи» первые строки катренов ударны в четырёх случаях из семи, вторые — в шести, третьи — во всех семи, четвёртые — в шести. Три из пяти «чистых» строк (1, 17, 21) открывают катрен: строфа начинается анапестом, а дальше идёт ударами. Это, впрочем, не стоит переоценивать — при семи катренах разница между четырьмя и шестью лежит в пределах случайности; но направление совпадает с общей логикой текста, где первая строка — заглавие строфы, а не разгон.

Отсюда же — плотность ударений: 115 ударений на 286 слогов, 2,49 слога на ударение. В русской прозе ударение приходится в среднем примерно на каждый третий слог (по классическим подсчётам — около 2,8 слога на ударение); в русском ямбе и хорее плотность ещё ниже из-за пиррихиев. Стих «Ырчи» ударнее прозы — и это при трёхсложном размере, который сам по себе разрежен (ударение на каждом третьем слоге, 3,0). Разница между 3,0 схемы и 2,49 текста — это и есть двадцать пять ударных анакруз.

Длина слов: односложных 9, двусложных 53, трёхсложных 34, четырёхсложных 16, пятисложное одно («поднебесная»); средняя — 2,53 слога. Самый частый рисунок словоразделов — 2+3+2+3 (шесть строк: «дались дорого доски дорожек», «норма небыли низко немая», «хреном хрумкает хобот холёный», «часто чёрные чехи чихают», «южным юношам юрко юннатство», «ясно ядрами яки ярятся»): хореическое слово, дактилическое, хореическое, амфибрахическое — строка, в которой ни одно слово не совпадает со стопой, и которая тем не менее безупречно анапестична. Это, заметим, обратная сторона тавтограммы: стопа в русском стихе — фикция, строку делят слова, и когда слова подбираются по начальной букве, стопоразделы и словоразделы расходятся ещё решительнее, чем обычно.

Ореол размера. Трёхстопный анапест с чередованием женских и мужских окончаний — размер некрасовской «Тройки» («Что ты жадно глядишь на дорогу / В стороне от весёлых подруг?»), и его семантический ореол в русской традиции — жалобный, песенный, народно-элегический; в XX веке к нему прибавились романс и баллада. Здесь на этот напев положена сводка абсурдных происшествий, и расхождение мелодии с текстом — часть комического эффекта: стих поёт, как плач, а говорит, как протокол. Это старый приём травестии — чужой размер с чужим содержанием, — и он тем действеннее, чем узнаваемее размер; Ан3 ЖМЖМ узнаваем с первой строки.

Просодия. Три слова текст требует произнести не так, как велит словарь, или не так, как велит самый частый узус. «Анады́рь» (строка 1): словари дают Ана́дырь, стих требует ударения на третьем слоге — так, говорят, называют город сами анадырцы. «Да́лись» (5): вариант, словарями допускаемый наряду с «дали́сь»; стих берёт первый — с ударением на анакрузе, как в других 24 строках. «Мани́т» (14): допустимый вариант при «ма́нит». Напротив, «йо́гурт» (11) и «о́тнял» (16) стоят в современной словарной норме, и стих её подтверждает: тот, кто скажет по-старому «йогу́рт», размер сломает. Читающему вслух достаточно предупреждения о первом слове; остальное стих выправит сам.

Строка 21. В тексте 2019 года она читалась «упадёт унт умиротворённый»: у-па-ДЁТ УНТ у-ми-ро-тво-РЁН-ный — 10 слогов, ударения на 3, 4 и 9. Это была единственная строка стихотворения с пропуском ударения на икте (шестой слог внутри шестисложного «умиротворённый») и единственная со сверхсхемным ударением не на анакрузе (односложное «унт» на четвёртом слоге). Обе вольности законны — односложное слово имеет право на сверхсхемное ударение где угодно, шестисложное слово имеет право на безударный икт, — и обе в одном месте давали ощутимый ритмический толчок: читатель вправе был слышать в нём удар валенка об пол. В редакции 2026 года строка читается «уроняет унты усмирённый» — 3-6-9 без единой вольности; вместе с ней из стихотворения ушла последняя ритмическая неровность. С точки зрения истории стиха оба варианта равно законны; с точки зрения истории текста важно, что автор, семь лет не трогавший ни одной буквы, всё-таки эту строку сменил — значит, ощущал толчок и сам.

Что значат эти цифры? Ударная анакруза — факт ритмики, но в тексте, где она стоит в двадцати пяти строках из тридцати, она становится фактом интонации: каждая строка начинается ударом. Это не интонация лирики, где строка вступает мягко, с безударного слога, а интонация оглашения — барабана, глашатая, переклички по списку. Азбучный порядок и есть перекличка: буквы вызываются по одной, и каждая отвечает ударом. Три чистые строки, открывающие катрены (1, 17, 21), в этой перекличке — вдох перед новой четвёркой. Иными словами, ритм здесь не только вычислен из синтаксиса (четыре слова — четыре удара), но и семантизирован: текст звучит как список, потому что он и есть список.

5. Рифма

Пятнадцать рифменных пар: по две на каждое из семи четверостиший и одна в двустишии.

пара рифма окончание точность грамматика
1/3 авра́лит — возника́ли ж приблизительная (усечённая: -ит/-и) глагол — глагол, разные формы
2/4 бдят — гряд м точная глагол — существительное
5/7 доро́жек — ёжик ж точная (орфографически е/и, фонетически [-ожык]) сущ. — сущ., разные формы
6/8 егози́т — жадеи́т м точная глагол — существительное
9/11 залётом — йотом ж точная сущ. — сущ., одна форма
10/12 испи́т — коли́т м точная причастие — существительное
13/15 лома́ет — нема́я ж приблизительная (усечённая: -ет/-я) глагол — прилагательное
14/16 мани́т — оти́т м точная глагол — существительное
17/19 па́дка — ска́тка ж точная прилагательное — существительное
18/20 рать — трать м точная, богатая существительное — глагол
21/23 усмирённый — холёный ж точная причастие — прилагательное
22/24 фаго́т — цветёт м точная существительное — глагол
25/27 чиха́ют — щипа́ют ж точная глагол — глагол, одна форма
26/28 шали́т — эли́т м точная глагол — существительное
29/30 юнна́тство — яря́тся ж приблизительная (-тство/-тся) существительное — глагол

Точность. Двенадцать рифм из пятнадцати точные, три приблизительные, неточных нет. Все три приблизительные — женские, и все три одного типа: усечение заударного согласного (авра́ли-т / возника́ли, лома́е-т / нема́я, юнна́тство / яря́тся). Это самый мягкий из русских типов неточной рифмы, узаконенный ещё символистами; для стиха 2019 года такая осторожность — скорее консерватизм, чем норма: в сетевой поэзии 2010-х неточная рифма — обиходное средство, здесь она нигде не допущена дальше усечения. Все семь мужских рифм точны и все закрыты (на согласный); открытых мужских рифм в тексте нет вовсе. Богатая рифма (с опорным согласным) одна — рать/трать; остальные достаточные.

Грамматика. Одиннадцать пар из пятнадцати разнородны — рифмуют разные части речи; однородных четыре, и из них лишь две — рифмы одной грамматической формы (залётом/йотом, чихают/щипают), то есть грамматические рифмы в строгом смысле. Это профиль стиха XX, а не XIX века: доля разнородных рифм в русской поэзии растёт от Пушкина к Маяковскому, и 73 % разнородных — показатель вполне маяковский. Здесь, впрочем, причина не в школе, а в задании: тавтограмма не оставляет поэту выбора между «нужной» и «ненужной» грамматической формой, он берёт ту рифму, которая есть на нужную букву.

Особенно показательны мужские рифмы. Все семь — пары «глагольная форма — существительное»: бдят/гряд, егозит/жадеит, испит/колит, манит/отит, рать/трать, фагот/цветёт, шалит/элит. И четыре из семи построены на одном и том же созвучии -и́т: русское окончание глагола 3-го лица (егози́т, мани́т, шали́т) и краткое причастие (испи́т) против существительных на -ит — греческого суффикса болезней и минералов (коли́т, оти́т, жадеи́т) и, для ровного счёта, родительного падежа от «элита» (эли́т). Рифма «глагол на -ит / термин на -ит» — почти формула стихотворения; она же задаёт его интонацию — медицинское заключение, прочитанное с выражением. Причина её живучести — техническая. Рифмующее слово тавтограммы стеснено с двух концов: начало ему диктует буква, конец — рифма; нужно окончание, которое найдётся почти на любую букву. Окончание -и́т — такое: его дают глаголы 3-го лица на -ить (на любую букву) и термины на -ит (на многие). Это универсальная отмычка, и автор пользуется ею четыре раза из семи; остальные три мужские рифмы (-ят/-яд, -ать, -от/-ёт) — отмычки на один раз.

Теперь о смысле. Лотман понимал рифму как сопоставление: звуковое совпадение заставляет читателя соотнести два слова, которые язык никогда не соотносил, и найти в их различии значение. В «Ырчи» рифма сопоставляет по преимуществу власть и тело. «Усмирённый — холёный»: два состояния подданного, усмирённый и выхоленный, — рифма утверждает, что это одно состояние с двух сторон. «Мани́т — оти́т»: соблазн и воспаление уха, то, что зовёт, и то, что мешает слышать. «Шали́т — эли́т»: шалость и элиты, а между ними в строке — шухер и шило. «Рать — трать»: войско и повеление тратить — рать как то, что тратят. «Испи́т — коли́т»: выпитый до дна и воспалённый. «Бдят — гряд»: бодрствующие — и гряды, борозды, то, над чем бодрствуют. «Фаго́т — цветёт»: инструмент и цветение. Семь мужских рифм — семь сопоставлений, и ни одно не случайно по направлению: с одной стороны — действие или состояние лица (бдят, манит, шалит, испит, усмирённый), с другой — вещь, болезнь или строй (гряд, отит, элит, колит, холёный). Текст рифмует субъекта с тем, что с ним делают. Это и есть его тема, если у текста без сюжета может быть тема; в §7 за неё отвечает грамматика.

Добавим, что созвучие -и́т, которое мы назвали универсальной отмычкой, семантически не нейтрально: греческий суффикс болезней (колит, отит) и минералов (жадеит, эбонит) — суффикс диагноза и вещества, и, рифмуя с ним русские глаголы, текст ставит диагноз действиям: егозит — как жадеит, манит — как отит, шалит — как элит.

6. Строфика

Семь четверостиший перекрёстной рифмовки abab с чередованием женских и мужских окончаний (ЖМЖМ) и заключительное двустишие из двух женских строк (ЖЖ). Строфика здесь вычисляется из алфавита так же, как ритм вычисляется из синтаксиса: тридцать строк на четыре не делятся, 30 = 7 × 4 + 2. Автор мог бы разбить текст на десять трёхстиший, пять шестистиший или шесть пятистиший — он выбрал самую обыкновенную строфу русской поэзии, катрен abab, и принял остаток как есть: две последние буквы, ю и я, образуют двустишие. Это старое решение абецедария: в еврейских акростихах псалмов число строф равно числу букв (22), и строфа псалма 118/119 — восемь стихов на букву; алфавит диктует строфику, а не наоборот.

Отметим, что остаток попал на две последние буквы азбуки — йотированные гласные ю и я; и что двустишие, завершающее серию катренов, — классический каданс (так кончается, например, шекспировский сонет). Рифма двустишия — самая свободная в тексте (юнна́тство/яря́тся): конец расслаблен, как и положено концу.

Семиотически важно одно: строфа не выбрана, а получена — из деления тридцати на четыре. Это значит, что единственное композиционное решение, которое текст принял сам, — двустишие в конце, и оно работает как рамка: две женские строки с самой свободной рифмой замыкают азбуку, как в прописи её замыкает последняя буква — дальше ничего нет.

7. Синтаксис и поэзия грамматики

Тридцать строк — тридцать предложений; ни одного переноса, ни одного предложения длиннее строки или короче строки. Совпадение стихораздела с фразоразделом — стопроцентное. В истории русского стиха такой показатель бывает у стиха пословичного и у детских азбук, где строка или двустишие тоже замкнуты; в книжной лирике, начиная с XVIII века, доля переносов и фразовых стыков внутри строки растёт, и стихотворение, в котором каждая строка — отдельное предложение, на тридцать строк — редкость. Здесь это, конечно, результат задания: тавтограмма делает строку замкнутой, фраза, перешедшая через границу строки, перешла бы и через границу буквы.

Каждое предложение — двусоставное, и почти каждое — с глагольным сказуемым: 24 строки имеют личный глагол, одна — повелительное наклонение («трать»), одна — краткое причастие в роли сказуемого («интраверт интравенно испит»); четыре строки — с именным сказуемым (15 «норма небыли низко немая», 17 «поднебесная придурью падка», 28 «эбонит эпохальней элит», 29 «южным юношам юрко юннатство»). Из 24 личных глаголов 19 стоят в настоящем времени, 4 в прошедшем (возникали, дались, отнял, съела), 1 в будущем (завертится). Это грамматика хроники: что-то происходит сейчас, по одному событию на строку. Подлежащее стоит в начале строки в 15 строках, в конце (рифмуя) — в 7, в середине — в 7; одна строка подлежащего не имеет («только током тахометры трать»); глаголом начинаются четыре строки (4, 5, 18, 21). Рифмующее слово — глагол в 13 строках, существительное в 14, прилагательное в 3.

Отсутствие знаков препинания, о котором мы говорили в начале, здесь не стоит ничего: ни одно из тридцати предложений не нуждается в запятой, потому что ни в одном нет ни однородных членов с союзом, ни придаточного, ни обращения, ни вводного слова. Текст, написанный без знаков препинания, обычно заставляет читателя восстанавливать синтаксис; этот текст синтаксиса не прячет, в нём нечего восстанавливать. То же с прописными буквами: имена собственные (анадырь, егор, поднебесная, чехи, бандеровцы, щелкунчик) напечатаны строчными, и это уравнивает их с нарицательными — для тавтограммы, где слово ценно только своей первой буквой, уравнивание естественно.

Что такое синтаксис без служебных слов, лучше всего видно по тому, как текст обходится без предлогов. Косвенные отношения выражены падежами: творительный орудия и образа («белой болью», «горбушками», «ёлкою», «злобным залётом», «йотом», «колой», «окриком», «током», «хреном», «щёткой», «ядрами»), родительный принадлежности («доски дорожек», «луч лекарства», «мера мантии», «норма небыли», «шорох шухера», «фунт фаянса»), дательный адресата («южным юношам»). Это синтаксис падежного языка, обходящегося без предлогов, — или синтаксис телеграммы, где за каждое слово платят. Русская поэзия знает «безглагольные» тексты (Фет) и тексты с минимумом существительных; текст без предлогов, союзов и местоимений на тридцать строк — явление, кажется, без прецедента: у Бальмонта в «Челне томленья» есть предлоги («в берег бьётся»), а брюсовский «Мой маяк» за букву м щедро платит местоимениями («мой милый маг, моя Мария»).

«Поэзия грамматики», по Якобсону, — это значение, которое несут не слова, а грамматические категории; в «Ырчи» грамматика говорит отчётливее лексики. Лицо. Все двадцать четыре личных глагола стоят в третьем лице; местоимений нет вовсе; первого лица нет ни в одной форме — ни «я», ни «мы», ни «мой», ни единого глагола на -ю. Единственное исключение — «трать» (строка 20): повелительное наклонение, второе лицо, единственный раз, когда текст к кому-то обращается, — и обращается с приказом тратить. Текст говорит о мире в третьем лице, никогда — от себя и один раз — к читателю. Это грамматика сводки, протокола, хроники: субъект речи вынесен за текст. Лирика — речь первого лица; здесь первого лица нет, и потому перед нами не лирика, хотя размер лирический (§4). Время. Девятнадцать глаголов из двадцати четырёх — в настоящем, и это настоящее не момента, а постоянства: авралит, бдят, гонят, егозит, ёрзает — так всегда. Четыре прошедших — возникали, дались, отнял, съела — четыре свершившихся события, из которых три говорят об утрате (дались дорого, отнял, съела). Будущее одно: «зверь завертится». В мире, где всё длится, единственное будущее принадлежит зверю; это, конечно, случайность — но случайность, попавшая на единственное место, где она могла стать значимой, и в поэтическом тексте такие случайности и есть значения. Число. Подлежащие во множественном числе — всегда группы, классы, толпы: бандеровцы, волны, горы, доски, йорки, коки, чехи, яки; в единственном — одиночки и вещи: анадырь, егор, ёжик, зверь, интраверт, отчим, фагот, хобот. Мир текста состоит из классов и экземпляров, как словарь; лица в нём нет.

8. Лексика: семантические поля и модель мира

В тексте 113 графических слов (115, если считать половины дефисных). По частям речи: существительных 63 (56 %), глагольных форм 26 (23 %), прилагательных и причастий 10 (9 %), наречий 13 (12 %), частица 1. Существительных больше половины — это лексика предметная, «вещная»; местоимений, как сказано, нет вовсе.

Азбука и словарь. Абецедарий даёт каждой букве поровну — одну строку в три-четыре слова, — но словарь даёт буквам очень неровно. В частотном списке русских словоформ (список wordfreq, около 192 тысяч форм) на п приходится 15 % всех форм, на с — 10 %, на к, в, о — по 6–7 %, а на щ — 0,1 %, на й — 0,07 %, на ё — 0,01 %, на ы — ничего, кроме обломков. Поэту абецедария одинаково приходится написать строку на п, где словарь предлагает десятки тысяч слов, и строку на ё, где их полтора десятка корней (ёж, ёлка, ёмкость, ёрзать, ёкать, ёрничать, ёршик…). Строка на ё в «Ырчи» — «ёмко ёрзает ёлкою ёжик» — использует четыре из них; строка на й — «йорки йогурт йодируют йотом» — четыре заимствования из четырёх языков (английское, турецкое, греческое, латинско-греческое), потому что исконных слов на й в русском языке нет. Так же строится строка на ф — «фунт фаянса фальцует фагот» (четыре заимствования), на э — «эбонит эпохальней элит» (три) и на а — «анадырь анонимно авралит» (топоним и два заимствования). Четыре строки, целиком состоящие из иноязычных по корню слов, — это в точности четыре буквы, с которых исконная русская лексика слов не начинает: а, й, ф, э. Язык сам распределил материал; автор только не стал ему мешать. Всего слов с иноязычным корнем (считая имена собственные) 31 из 113, 27 %.

Словарь текста — пёстрый, и пестрота его закономерна: тавтограмма тянет слова из всех ярусов языка, лишь бы на нужную букву. Здесь рядом стоят книжное и архаическое («рать», «испит», «бдят», «небыль»), разговорное и просторечное («придурь», «жахает», «хрумкает», «цыпки», «егозит»), жаргонное («шухер»), советское аббревиатурное («юннатство»), профессиональное («авралит», «скатка», «фальцует», «тахометры»), медицинское («интравенно», «колит», «отит», «либидо», «лекарства») и минералогическое («жадеит», «эбонит»). Общая интонация — абсурдистская хроника с медицинским уклоном: нечто среднее между сводкой происшествий и анамнезом.

Побочный продукт тавтограммы — паронимия. Когда четыре слова подряд начинаются одной буквой, они начинают походить друг на друга и помимо воли автора: «интраверт интравенно» (общий псевдопрефикс интра-), «коки колой … колит», «хреном хрумкает хобот холёный», «цокот цыпок цыгански цветёт». В обычном стихе паронимическая аттракция — приём; в тавтограмме — фон, на котором приёмом становится, наоборот, несходство («фунт фаянса фальцует фагот»: четыре слова на ф, и ни одно не похоже на другое).

Назовём теперь поля не по признаку «откуда слово», а по признаку «о чём». Их семь, и они покрывают словарь почти без остатка: (1) тело и болезнь — интравенно, испит, калечат, колит, лекарства, либидо, отит, цыпки, чихают, хрумкает, щипают; (2) войско и власть — авралит, бандеровцы, бдят, гонят, коки (корабельные повара), норма, окрик, рать, сотня, скатка, унты, усмирённый, элит, ядра; (3) звери — ёжик, зверь, йорки, ротан, хобот, яки; (4) еда — горбушки, жмых, йогурт, кола, хрен, щи, солёная; (5) вещи и материалы — доски, дорожки, ёлка, жадеит, фаянс, фагот, эбонит, тахометры, шило, щётка, ток, луч; (6) география окраин — анадырь, бандеровцы, поднебесная, чехи, южным; (7) детство — ёжик, егор, щелкунчик, юннатство, юноши, цыпки (потрескавшаяся кожа на детских руках), егозит, ёрзает, шалит. Поля пересекаются, и пересечения значимы: «чехи» входят и в географию, и — в солдатском жаргоне 1990-х, где чехами звали чеченцев, — в войско; «цыпки» — и в тело, и в детство; «усмирённый» — и во власть, и в тело; «коки» — и в войско, и в еду. Текст построен так, что почти каждое его слово принадлежит двум полям сразу, и читатель, назначая слову поле, каждый раз выбирает — а выбор, как мы помним, и есть информация.

Оппозиции, на которых держится этот словарь: детское / взрослое (ёжик, юннатство, щелкунчик — либидо, колит, элит); тело / вещь (отит, цыпки — эбонит, фаянс); своё / чужое (четыре строки заимствований против двадцати шести русских; внутри русских — «родимая рать» против бандеровцев и чехов); центр / окраина (§13); порядок / хаос — порядок азбуки против хаоса происшествий; звук / буква (§9); сказанное / умолчанное (§10). Первая из них — главная. Лексика детства в тексте — лексика букваря и кружка юннатов: ёжик, ёлка, щелкунчик, юннаты, Егор, цыпки на руках, «шалит», «егозит», «ёрзает» — слова, которыми взрослые описывают детей. Лексика взрослого — лексика тела, диагноза и строя. Текст говорит о мире детства языком болезни и войска и, наоборот, о либидо и бандеровцах — интонацией «Ё — ёжик». Если искать у текста модель мира, она такова: позднесоветское детство, прочитанное телом взрослого; букварь, в котором на каждую букву приходится не вещь, а происшествие; порядок, который держится только потому, что его держит азбука.

9. Звук и буква

Тавтограмма — явление буквы, а не звука, и русская азбука показывает это нагляднее латинской. Пять строк текста — на е, ё, й, ю, я — начинают каждое слово одним и тем же согласным [j]: «еле-еле егор егозит», «ёмко ёрзает ёлкою ёжик», «йорки йогурт йодируют йотом», «южным юношам юрко юннатство», «ясно ядрами яки ярятся». Для глаза это пять разных букв, для слуха — одна аллитерация на йот, различающаяся только следующим за ним гласным: [je], [jo], [jo], [ju], [ja]. Шестая часть стихотворения — аллитерация на один согласный. Ещё пять строк — на а, и, о, у, э — начинают слова гласным, и здесь, наоборот, буква обещает больше, чем даёт звук: безударное о в «отит» звучит как [а], безударное е — как [и], так что «отчим окриком отнял отит» для слуха кончается тем же звуком, каким начинается строка на а. Тавтограмма в русском языке с его редукцией — форма зрительная; читать её надо глазами, и строчные буквы без знаков препинания, уравнивающие все слова в правах, для неё — естественная типографика.

Зато согласные строки звучат ровно так, как выглядят, и среди них есть эффекты, которых не даст никакая «обычная» аллитерация. Седьмой катрен — на ч, ш, щ, э: три шипящие строки подряд, двенадцать слов на шипящий, и только четвёртая строка, на э, выпускает воздух. Четвёртый катрен — на л, м, н, о: три сонорные строки, самый мягкий катрен текста, и в нём же самые «телесные» слова (либидо, мантии, немая, отит). Первый катрен — на а, б, в, г: от гласной через губные к заднеязычному, артикуляция движется в глубь рта по порядку азбуки. Это не замысел автора — это свойство азбуки, которой автор подчинился; но в тавтограммном абецедарии любое свойство азбуки становится свойством текста.

Из этого следует вывод, который стоит сформулировать отдельно. Тавтограмма — приём письменной культуры: в языке с редукцией гласных и с йотированными буквами её нельзя услышать, только увидеть. Поэтому песня, в которую автор превратил текст в 2025 году, — перевод текста в код, где его главный приём невидим: слушатель слышит пять раз [j] и ни разу — пять разных букв. Текст, названный по певцу, поётся без того, что делает его текстом. Это не упрёк песне — это свойство азбуки, которая тоже существует только написанной.

10. Минус-приёмы

Лотман называл минус-приёмом значимое отсутствие: элемент, которого в тексте нет, но который ожидается — по норме языка, по традиции жанра, по самому тексту — и который поэтому читается как присутствующий со знаком минус. Минус-приём ощутим только на фоне ожидания; азбучный текст, где ожидание задано сильнее, чем в любом другом жанре, — его естественная среда. Перечислим отсутствия «Ырчи» в порядке убывающей заметности.

Три буквы. У ъ, ы и ь нет строк. Азбука обещает тридцать три — текст даёт тридцать, и читатель, знающий азбуку наизусть, споткнётся на переходе от щ к э так же верно, как на пропущенной ступени. Заметим, какие это три буквы: две из них — не звуки, а знаки (твёрдый и мягкий), третья — звук, который не бывает начальным. Из азбуки изъято ровно то, что не может быть названо словом на себя; текст оставляет буквы, у которых есть имя-вещь, и выбрасывает те, у которых есть только имя-знак. Поэт правит алфавит, как правили его Пётр и 1918 год, но правит по признаку не политическому, а фонологическому, превращая азбуку букв в азбуку начальных звуков. Одна из трёх возвращена заглавием (§12).

Служебные слова и местоимения. Их нет, хотя буквы позволяли (§2). Это минус-приём второго порядка: отсутствие ощутимо не на фоне азбуки, а на фоне языка. Русская фраза без предлогов и союзов — не телеграмма даже, а перечень, инвентарь; русская речь без местоимений — речь без говорящего. Второе важнее первого, и к нему мы вернёмся в §11.

Знаки препинания и прописные буквы. В 2010-е это обиходный регистр, и как регистр он почти не значим; значим он здесь в другом: отсутствие прописных уравнивает имена собственные с нарицательными — анадырь, егор, поднебесная, чехи, щелкунчик стоят в одном ряду с ёжиком и колитом, — а отсутствие знаков отменяет синтаксическую иерархию, которая и так отменена (§7). Текст убирает то, что ему не нужно, и это тоже сообщение: ничто в нём не подчинено ничему, кроме азбуки.

Центр. В тексте с четырьмя географическими именами нет ни Москвы, ни Петербурга, ни слова «Россия» (§13).

Имя. Единственное личное имя — Егор, имя из букваря, имя-пример; у остальных действующих лиц — отчим, интраверт, усмирённый, юноши, коки — есть роль и нет имени.

Автор. Нет «я» ни в одной форме; нет ни одного глагола первого лица; нет оценочного слова, которое выдавало бы говорящего («жутко», «ясно», «еле-еле» — наречия образа действия, не оценки). Текст, из которого вынут автор, остаётся азбукой — тем самым текстом, у которого автора и не бывает.

Сумма этих отсутствий и есть то, что делает «Ырчи» не стихотворением об азбуке, а азбукой: у азбуки нет знаков препинания, нет местоимений, нет автора и нет центра; у неё есть только порядок.

11. Рамка: аз и я

Начало и конец — самые сильные позиции текста; в азбучном тексте они заданы заранее, и это делает их ещё сильнее: читатель знает, что текст начнётся с а и кончится на я, и смотрит, чем именно. Русская азбука и сама обрамлена местоимениями: её первая буква называлась «аз» — «я» по-церковнославянски, — а последняя и есть «я». «Азбучная молитва» Константина Преславского начинается словами «Азъ словомь симь молюся Богу», и всякий азбучный текст Средневековья был речью первого лица, обращённой к Богу: азбука начинается и кончается говорящим.

Теперь посмотрим, что стоит в «Ырчи» на месте «аз». Первая строка — «анадырь анонимно авралит», и второе её слово — анонимно. Там, где азбука тысячу лет говорила «я», текст говорит «без имени». Это первое слово текста о себе, и всё дальнейшее его подтверждает: тридцать строк без первого лица (§7), без имени автора, без имён у действующих лиц (§10). Последняя строка — «ясно ядрами яки ярятся»: буква я вызвана четырежды и ни разу — как местоимение. Пословица, которой русская школа веками учила скромности, — «я — последняя буква в алфавите», — выполнена текстом буквально и без остатка: «я» в нём только буква. Рамка текста — от «анонимно» до «ярятся», от безымянности до ярости, — и внутри рамки ни разу не сказано, кто.

Есть и третье место, где текст может говорить о себе, — середина. Тридцать строк делятся пополам между пятнадцатой и шестнадцатой; пятнадцатая — «норма небыли низко немая». Если прочитать её как автоописание (текст этого не навязывает, но допускает, а сильная позиция, как учил Лотман, делает случайное значимым), то это формула жанра: норма — азбучный порядок; небыль — тридцать происшествий, которых не было; низко — регистр, в котором всё написано строчными; немая — тавтограмма, которую нельзя услышать (§9). Четыре слова на н — и это четыре определения текста. Мы не станем настаивать; но заметим, что ни одна другая строка такого прочтения не допускает и что стоит она ровно посередине.

Наконец, внутри азбуки есть строка, которая называет свою букву по имени: «йорки йогурт йодируют йотом» — йот есть имя буквы й и звука [j]. Это тот самый приём азбучных стихов, которым Средневековье решало трудные буквы: строка начинается именем буквы (§15.1). В тексте XXI века он сохранился в одной строке — по-видимому, без умысла: словарь на й так мал, что «йот» был почти неизбежен; но память жанра тем и сильна, что действует помимо умысла. Буква, у которой меньше всего слов, единственная назвала себя.

12. Заглавие как событие

У стихотворения нет строк на ъ, ы и ь — и есть заглавие на ы. «Ырчи» — слово, существующее в русских энциклопедиях: ырчи (йырчи) — кумыкские певцы-сказители, исполнители эпических песен-йыров (Музыкальная энциклопедия, статья Ю. И. Шейкина); в киргизском ырчы — певец, от ыр «песня». Для русского уха, не знающего тюркских языков, слово читается иначе — как повелительное наклонение от несуществующего глагола ырчать, по образцу «урчи, ворчи, журчи, бурчи, фырчи, мурчи»: «издавай звук ы!». Оба чтения работают одновременно: заглавие называет и певца (то, чем стихотворение станет в 2025 году, когда автор споёт его), и тот звук, с которого русское слово начинаться не может. Это тридцать первая строка стихотворения, сжатая до одного слова.

У русского абецедария всегда была эта трудность — что делать с буквами, которые не начинают слов, — и история жанра знает три решения. Средневековое: в «лучших образцах» азбучных стихов строка на такую букву начинается самим названием буквы как словом (так формулирует «Православная энциклопедия» в статье «Азбучные стихи»). Детское: Саша Чёрный в «Живой азбуке» (1914) отводит им одно двустишие на всех — «Твёрдый знак и мягкий знак, / Ы и Ять — остались так». Советское: Маяковский в «Советской азбуке» (1919) и Маршак в «Весёлой азбуке» (1939) эти буквы просто пропускают. «Ырчи» даёт четвёртое: недостающая буква выносится в заглавие, и заглавие оказывается единственным словом текста, которое поёт (ырчи — певец), тогда как остальные тридцать строк говорят. Трудно придумать более точный жест для стихотворения, которое всё построено на том, с чего слово может и с чего не может начинаться.

В терминах структурной поэтики заглавие — не только имя, но и событие, и единственное в тексте. Лотман определял событие как перемещение через границу семантического поля — через запрет, который делит мир текста на две половины. У «Ырчи» такая граница одна, и проведена она не автором, а языком: между звуками, с которых слово может начинаться, и единственным звуком, с которого не может. Тридцать строк эту границу соблюдают — в них ничего не происходит, что бы ни делали в них отчимы и яки: ёжик ёрзает, чехи чихают, но никто не переступает никакой черты, и сводка происшествий остаётся, по Лотману, бессобытийной — это «небыль», норма которой нема (§11). Переход совершается один раз, в заглавии: слово начинается с ы. Сюжет текста — в его имени; тридцать строк — экспозиция, событие — заголовок. И заметим, какой звук перешёл границу. В русском языке ы живёт в середине слов и прежде всего — в местоимениях: мы, ты, вы. Местоимения, изгнанные из текста (§7, §10), оставили в заглавии свою гласную: единственное слово текста, начатое с ы, — единственное место, где слышно «мы».

13. Пространство: окраины без центра

Художественное пространство, по Лотману, — не фон, а модель: оппозиции «верх — низ», «своё — чужое», «центр — периферия», наложенные на географию, становятся языком, на котором текст говорит о мире. География «Ырчи» коротка — четыре имени и одно направление, — но устроена отчётливо. Анадырь (строка 1) — самый восточный город России, на чукотском берегу, за которым Америка; место, где российский день начинается раньше, чем где-либо: азбука начинается там же, где начинаются сутки. Бандеровцы (2) — юго-запад. Поднебесная (17) — юг, Китай, названный по-китайски возвышенно и по-русски насмешливо. Чехи (25) — запад или, в солдатском чтении, Кавказ. «Южным юношам» (29) — юг. И «родимая рать» (18) — своё войско, не привязанное к месту. Центра нет: ни Москвы, ни Петербурга, ни слова «Россия». Все имена — имена края, и притом края чужого или спорного.

В семиотике культуры Лотман отводил периферии особую роль: на границе семиосферы, где своё соприкасается с чужим, рождается новое, а центр лишь кодифицирует. Текст, устроенный как перечень окраин без центра, строит модель мира, в которой власть есть (рать, усмирённый, элит, норма, окрик), а места у неё нет: она действует, но не находится нигде. Это модель империи, увиденной с края, — и, может быть, не случайно, что азбука русского языка составлена автором в Финляндии (помета «Вихти»): алфавит, перечисленный извне языка, — не школьное упражнение, а инвентаризация того, что при себе. Этого прочтения текст не требует; но пространство его таково.

14. Три кода: букварь, сводка, стих

Художественный текст, по Лотману, закодирован по меньшей мере дважды: он читается и как сообщение на естественном языке, и как сообщение на языке данной структуры. «Ырчи» закодирован трижды, и три кода видны невооружённым глазом.

Первый — букварь. Его знает каждый читатель, и текст воспроизводит его буквально: одна буква — одна строка, в строке — слова на эту букву, порядок азбучный, лексика наполовину детская (§8). Букварная строка обещает ребёнку мир, разложенный по полочкам: Ё — ёжик, ёлка. Второй код — сводка: происшествие на строку, настоящее время, третье лицо, никакого автора (§7), лексика тела, войска и окраин. Сводка обещает взрослому мир, в котором всё время что-то случается и никто не отвечает. Третий код — стих: анапест с ударной анакрузой, рифма abab, катрены — код, который обещает песню, плач, романс (§4). Три кода не согласованы между собой, и текст не пытается их согласовать: букварь требует вещей — сводка даёт происшествия; сводка требует прозы — стих даёт анапест; стих требует лирического «я» — букварь его не знает. Чтение «Ырчи» — непрерывное переключение между тремя несовместимыми языками, и комический эффект, который ощущает всякий читатель, — эффект именно переключения, а не отдельных слов: «ёмко ёрзает ёлкою ёжик» не смешно само по себе; смешно, что это одновременно строка букваря, донесение и стих.

Лотман описывал игру как поведение, в котором участник одновременно помнит и забывает условность: ребёнок, играющий в войну, и боится, и знает, что бояться нечего. Читатель «Ырчи» в том же положении: он знает, что перед ним азбука, в которой ничего не происходит, и читает сводку, в которой происходит всё. Отсюда особый тип авторства этого текста. Автор здесь не говорит, а разрешает говорить азбуке: он подчиняется букве, как игрок подчиняется правилу, и всё, что получается, получается «само». Шкловский назвал бы это остранением — мир, увиденный в азбучном порядке, перестаёт быть привычным; но здесь остранён не мир, а сам способ его перечисления. Букварь — первый текст, который учит, что мир можно пересчитать по буквам. «Ырчи» пересчитывает — и показывает, что получается, если по буквам пересчитать не арбузы, а то, что взрослый знает о мире: колиты, бандеровцев, либидо и рать. Получается азбука, и это самое неуютное в ней: порядок не нарушен.

15. Предшественники

Три ограничения — три родословные.

15.1. Абецедарий. Форма старше рифмы и старше силлабо-тоники. Её древнейшие образцы — еврейские алфавитные акростихи Библии: псалмы 25, 34, 37, 111, 112, 119, 145 (в нумерации масоретской), четыре из пяти глав Плача Иеремии, похвала добродетельной жене в Притчах (31:10–31). В латинской поэзии первый абецедарий — «Псалом против партии Доната» Августина (ок. 393), который считается и первым образцом средневекового ритмического стиха: абецедарий с самого начала был формой поющейся и учебной, способом запомнить текст по порядку букв. В английской — «ABC» Чосера (перевод абецедарной молитвы Гийома де Дегилевиля).

В славянской письменности абецедарий — одна из первых стихотворных форм вообще. «Азбучная молитва» Константина Преславского (конец IX — начало X века; древнейший список XII века, ГИМ, Син. 262) — сорок двенадцатисложных строк по порядку букв славянской азбуки; за ней — целая традиция «азбучных стихов» IX–XVII веков («Аз есмь всему миру свет…», «Аз есмь Бог…»), от 32 до 36 строк в зависимости от алфавита, которые с 1574 года, с львовской «Азбуки» Ивана Фёдорова, входят в печатные буквари. Азбучный акростих знала и смеховая литература XVII века — «Азбука о голом и небогатом человеке», где по буквам идёт рифмованная речь скоморошьего склада. Особо надо назвать «Букварь» Кариона Истомина (рукопись 1692, печатное издание 1694, гравюры Леонтия Бунина): на каждом листе — буква, изображённая человеческими фигурами, предметы, названия которых с неё начинаются, и нравоучительные стихи, в которые эти названия нанизаны. Это первая русская иллюстрированная азбука — и ближайший предок той книжки-картинки, которую автор «Ырчи» добавил к своему тексту в 2023 году: тридцать картинок, по одной на строку, по одной на букву.

В Новое время абецедарий уходит в детскую книгу и там остаётся на два века: «Азбука в картинах» Александра Бенуа (1904, без стихов), «Живая азбука» Саши Чёрного (1914; по двустишию на букву, с сюжетной рамкой — буквы ночью сбегают из книжки), «Советская азбука» Маяковского (1919; по двустишию на букву, сатирические, с аллитерацией на букву внутри двустишия: «Антисемит Антанте мил. / Антанта — сборище громил»), «Весёлая азбука про всё на свете» Маршака (1939), «Буква Я» Заходера (написана в 1947, напечатана в 1955), где впервые буква становится героем сюжета. Взрослый абецедарий в XX веке — редкость. «Июльская ночь» Брюсова (1918, в «Опытах») — абецедарий не по строкам, а по словам: «Алый бархат вечереет, / Горделиво дремлют ели…» — каждое следующее слово на следующую букву. Пригов в 1980-е годы пишет свои «Азбуки» — несколько десятков нумерованных текстов (есть «37-я азбука, похоронная», «48-я азбука»), где алфавитный порядок организует не стих, а речь, и где, как сказано в аннотации к их нынешнему сценическому исполнению, «уровень базисной матричной речи подвергается тотальной дискредитации». Авалиани написал абецедарий обратный, от я к а. В сетевой поэзии 2000-х годов абецедарий — одна из «игр с буквами» наряду с акростихом и палиндромом (мини-антология на art-storona.ru даёт казанские образцы 2005–2006 годов), но, как констатирует та же антология, «в современной поэзии абецедарий встречается довольно редко».

15.2. Тавтограмма. У неё тоже латинская родословная: от стиха Энния «O Tite, tute, Tati, tibi tanta, tyranne, tulisti!» через «Эклогу о лысых» Хукбальда Сент-Аманского (вторая половина IX века: 146 строк, все слова на c — первую букву слова calvus) к «Битве свиней» («Pugna porcorum», 1530) доминиканца Иоанна Плацентия — поэме из двухсот с лишним гекзаметров на p — и к «Распятому Христу» Христиана Пиерия (1576), 1200 строк на c. В России тавтограмма прежде всего фольклорна: скороговорки «Четыре чёрненьких чумазеньких чертёнка чертили чёрными чернилами чертёж» и «Пётр Петрович Петухов…» знает каждый ребёнок, и детская память о них — часть читательского восприятия всякой русской тавтограммы.

Литературная история формы начинается у символистов. «Челн томленья» Бальмонта (1894) — «Вечер. Взморье. Вздохи ветра. / Величавый возглас волн. / Близко буря. В берег бьётся / Чуждый чарам чёрный чёлн» — важен для нас особенно: здесь единица тавтограммы — не стихотворение, а строка (строки на в, на в, на б, на ч), то есть принцип «Ырчи», только без азбучного порядка. «Мой маяк» Брюсова (1914, в «Опытах» 1918 года) — тавтограмма на м, выдержанная на всё стихотворение: «Мой милый маг, моя Мария, / Мечтам мерцающий маяк…»; и, что для нас ещё важнее, это тавтограмма в твёрдой форме — триолет четырёхстопного ямба. Брюсов первым в русском стихе совместил тавтограмму с твёрдой строфической формой; «Ырчи» в этом смысле — брюсовская линия. Его же «Слово» (1918) — тавтограмма на с. У футуристов — «Лето» Давида Бурлюка (начало 1910-х, на л, с неологизмами), «Слово о Эль» Хлебникова (1920) — не тавтограмма в строгом смысле, но поэма об одной букве, где буква становится смыслом. Дальше — пунктир: «Ленивых лет легко ласканье…» Владимира Смиренского, «Буква М» Кирсанова, «Гениальному» Николая Ладыгина (на г), тавтограммы Г. Седельникова на с, в, м, т, 224-словная тавтограмма П. Митюшева на ч, с-тавтограммы Д. Алина (1992), систематические опыты Михаила Болдумана в 1990-е, Бориса Гринберга и Ивана Чудасова в 2000-е. Теория за практикой следовала с опозданием: Квятковский в «Поэтическом словаре» (1966) находил тавтограмму приёмом «надоедливым»; систематическое описание дала только «Введение в литературу формальных ограничений» Т. Бонч-Осмоловской (2009) и диссертация Чудасова того же года.

15.3. Соединение. Тавтограмма по строкам в азбучном порядке — форма, у которой есть один знаменитый образец, и он не русский: «Осада Белграда» Аларика Уоттса, английское стихотворение в пятистопных ямбах, по строке на каждую из 26 букв (в разных редакциях от 26 до 29 строк: строка на j то есть, то нет, а последняя строка начинает азбуку заново с a), и все слова строки на её букву: «An Austrian army, awfully arrayed, / Boldly by battery besieged Belgrade. / Cossack commanders cannonading come, / Dealing destruction’s devastating doom…» (напечатано с авторской выверкой в «Wheeler’s Magazine», Винчестер, 1828, после неисправной лондонской перепечатки; ещё раньше, в «Руководстве к английскому языку» Томаса Дайча, 1709, были учебные алфавитные стихи того же устройства). Сопоставление с «Ырчи» поучительно в обе стороны. Уоттс свободно пользуется служебными словами на нужную букву — by, for, in, ’mid, of, to, thy, ye, your; русский автор не пользуется ни одним даже там, где буква позволила бы. Уоттс решает трудную букву x именами собственными («Xerxes, Ximenes, Xanthus, Xavier?»); русский автор решает й, ф, э заимствованиями, а невозможную ы — заглавием. У Уоттса 26 строк попарной рифмовки, у Гришмановского 30 строк перекрёстной с остатком-двустишием; у Уоттса — сюжет (осада 1789 года), у Гришмановского — хроника без сюжета, по событию на строку. И, наконец, мелочь, которую историк стиха вправе заметить: у Уоттса строка на u читается «Unwise, unjust, unmerciful Ukraine!» — та же география, что в русской строке на б, двумя веками раньше.

В русском стихе до 2019 года полного тавтограммного абецедария — тридцать букв, все слова каждой строки на свою букву, в классическом метре и с рифмой — мы не знаем; знаем термин (Чудасов, 2009), знаем «Челн томленья» как опыт построчной тавтограммы и «Мой маяк» как опыт тавтограммы в твёрдой форме, знаем сетевые любительские серии «тавтограмм от а до…», обычно обрывающиеся на первых буквах (одна такая, 2023 года, доходит до в). Утверждать первенство в истории литературы всегда рискованно; скажем осторожно: насколько мы можем судить, «Ырчи» — первое русское стихотворение, в котором все три родословные сошлись.

15.4. Память жанра. Семиотика добавляет к этой родословной одно наблюдение: жанр помнит себя не только образцами, но и приёмами, которые переживают образцы. Три таких приёма дошли до «Ырчи» помимо всякого прямого влияния. Первый — имя буквы как слово строки: средневековое решение для букв, не начинающих слов, возвращается в строке на й («йотом», §11). Второй — буква как персонаж: у Саши Чёрного буквы ночью сбегают из книжки, у Заходера бунтует буква Я, у Пригова азбука становится голосом, — и в «Ырчи» буква получает заглавную роль: ы, которой нет в тексте, становится его именем и его певцом (§12). Третий — чужой текст внутри своего, то, что Лотман называл «текстом в тексте»: заглавие — тюркское слово в русской азбуке, строки на а, й, ф, э — заимствованные слова в русском тексте, а с 2026 года — английская и финская азбуки под русской, в одной записи. Азбучный текст всегда был текстом о границах языка; «Ырчи» делает границу своим содержанием.

16. Место в русском стихе XXI века

Если бы историю русского стиха XXI века писать по той же схеме, по какой написан «Очерк истории русского стиха» — метрика, ритмика, рифма, строфика, — «Ырчи» пришлось бы упоминать в каждом разделе, и всякий раз с одной и той же оговоркой: показатели этого текста не характерны для эпохи, они характерны для задания. Стопроцентная ударность иктов, 83 % ударных анакруз, 80 % точных рифм, 73 % разнородных рифм, 100 % совпадения строки с предложением, 0 % служебных слов — всё это числа, которые ни один поэт не выбирал как числа; все они вычислены из трёх ограничений §2 так же, как частота ударных анакруз вычислена из числа слов в строке. Это и есть первый урок текста для истории стиха: ограничение производит ритм. Русская силлабо-тоника без малого три века строилась на том, что метр задан, а словарь свободен; здесь задан словарь — через начальную букву, — а метр с ним справляется, и справляется с запасом.

Второе, что должно быть сказано, — о соединении линий. Комбинаторная поэзия 1990–2000-х годов (палиндром, анаграмма, тавтограмма, липограмма) в России существовала как отдельный цех со своими авторами, антологиями и теорией, почти не пересекаясь с «нормальным» рифмованным стихом; её тексты, как правило, не метричны. Детский абецедарий и подавно жил в своём мире. «Ырчи» берёт форму из комбинаторного цеха, строфу и размер — из Некрасова, интонацию — из советской азбуки, прочитанной взрослым, и словарь — отовсюду; и это соединение не кажется ни экспериментом, ни пародией. В 2010-е годы такое стало возможно, вероятно, потому, что разделение цехов перестало быть заметным: сетевой автор, чей корпус — тринадцать с лишним тысяч текстов на одном сайте (у Гришмановского из них двадцать девять помечены как тавтограммы и семь как «игры букв»), не обязан выбирать между цехами, он пробует всё и оставляет то, что удалось.

Третье — о жизни текста, и это уже черта века, а не автора. Текст «Ырчи» существует как запись, которая продолжает жить: 2019 — тридцать строк; 2023 — тридцать картинок к ним, по картинке на букву, как у Истомина; 2025 — песня, и заглавие, означавшее «певец», стало буквальным; 2026 — правка одной строки и два пересоздания на других языках, английское «Psalm» и финское «Årtši», которые переносят не слова, а закон (алфавит адресата в порядке, строка на букву, все слова на букву, анапест, рифма, ни одного служебного слова, заглавие — на букву, которой в начале слова не бывает или которая стоит вне алфавита). Для стиховеда важно последнее: тавтограмма — единственная, кажется, форма, которую вообще нельзя перевести иначе, чем пересоздав; и то, что английский вариант озаглавлен «Psalm», возвращает форму к её началу — к абецедарному псалму, который пели, чтобы запомнить порядок букв. Семиотика скажет об этом иначе. Перевод при неполной переводимости, по Лотману, — не потеря, а порождение: там, где коды не изоморфны, перевод вынужден создать то, чего не было ни в одном из них. Английский «Psalm» и финский «Årtši» не пересказали текст — они заново прошли его границу: каждый нашёл в своём алфавите букву, с которой слово не начинается (или которая стоит вне алфавита), и поставил её в заглавие. Событие (§12) повторилось в двух чужих языках, и это лучшее доказательство того, что оно было событием, а не случайностью одного.

И последнее. Тридцать строк, за семь лет не изменившихся ни в одной букве, — для сетевого текста, который живёт правками, случай нечастый, и причина, по-видимому, та же, по какой нечего было менять в синтаксисе: задание так жёстко, что всякая замена слова требует замены слова на ту же букву, в тот же размер, в ту же рифму. Форма охраняет текст от автора. В XXI веке, когда текст принципиально не окончен, пока жив сайт, твёрдая форма оказывается не археологией, а способом окончить.

К урокам стиховедения семиотика добавляет свой, и он главный. Ограничение производит не только ритм, но и смысл, и производит его тем надёжнее, чем оно жёстче. В тексте, где каждое слово выбрано из тридцатой доли словаря, каждое слово — выбор, а каждый выбор — сообщение; в тексте, где всё задано азбукой, всё не заданное ею значимо вдвойне: что на месте «аз» стоит «анонимно», что единственное будущее — у зверя, что единственное обращение — «трать», что единственное событие — в заглавии. Такой текст не описывает мир, а моделирует его: мир, в котором есть порядок и нет центра, есть власть и нет лица, есть тело и нет имени, — и эта модель построена из материала, которого поэт не выбирал. Это, по-видимому, и есть то, что форма «Ырчи» может дать русскому стиху XXI века: не ещё одну твёрдую форму, а способ говорить о мире, не говоря «я», — азбуку как последнюю безличную речь, оставшуюся у языка после того, как лирика сказала о себе всё.

Примечание

Стихотворение впервые опубликовано 9 июля 2019 года. До октября 2026 года текст не менялся; менялось только оформление записи (книжка-картинка — декабрь 2023 года, песня — март 2025 года). В октябре 2026 года строка 21 «упадёт унт умиротворённый» заменена на «уроняет унты усмирённый», и к русскому тексту добавлены английское и финское пересоздания — «Psalm» и «Årtši».

Источники

Добавить комментарий

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте, как обрабатываются ваши данные комментариев.