шишечность сосен за окнами
жалко не дотянуться
вышвырнуть образы строками
хрупкость металлоконструкций
детских поделок чешуйчатых
сыщешь ли по подоконникам
бляшки годов отколупнутых
сукровицей грустью донорской

сидят арабы на завалинке
судачат за ерушалаим
а город вот он
низкий
маленький
и в нём завалинка
растаем
в тепле жары от камня белого
во влаге дождика моментного
полынь подымется
и бред-трава
всё мамалыга
да полента
во

это собственно вовсе нетрудно заметить
не ночь два часа пополудни
темно не увидеть ладони
пыль песка из пустыни негев
аравийской ли иудейской
невмочь ни дышать ни молиться
а впрочем уж минуло время молитвы

свободы тень
надолго
на неделю
какая чушь
очнись
на самом деле
ведь невозможна воля
без дыхания
а воздух кончился
всё
время
расстояние

разошлися дорожки от яффских ворот
прямо ну ни одна не ведёт
всё привычно конечно какая тут драма
только тропы от храма от храма

округа очень ограничена
всего четыре человека
такая мира намагниченность
дождю росе озёрам рекам
парить бурлить и пузыриться
и обнимать последней влагой
спасти минувшие страницы
огню не дать прожить бумагой

верлибр народу больше люб поскольку непонятен
к зиме не сбросил листья дуб
мой давний неприятель
шуршит в январской темноте пугает спящих мишек
разбавлю рифмой я контекст пока совсем не вышел

фатум блажь
неудача б
была
пустота бы
белым-бела
меня б
давно
на абордаж
в рок не верю
счастье бы
было
отловил бы я ту кобылу
прочь рысью б
назло зверю

третий рейх не третий рим
что же так язык похож
парусам не нужен дым
уголь пар и крик даёшь
проплывают трупы дум
думы трупов так невнятны
безнадёжно полон трюм
проступают алым пятна
мир под кораблём застонет отвергая
и неважно что отворены кингстоны
проржавел крюк абордажный

маугли новым христом
и шерхан
отец его
амурский репатриант
питерского зоопарка
тигр
человек
и шакал
сойдут за дворецкого
тридцать сиклей
один талант
запуталась в нитях парка
но стая
уже ничего не ждёт