Viy walks around the Ukraine,
One step and there's no bridge,
And Volnovakha, flesh and veins,
Is hanging from his lip,

And the exploded Kharkiv's crunching
In his rotten teeth,
And the blue Dnieper smells with grayish
Anguish in his  fist.

And over spring and over care
Viy's scattering the death,
It walks around the Ukraine
With a huge letter Z.

A piece of swastika, zigzag
that's over window holes
Is striking out the world around
With barbed wire curves 

So on the tank, the wall, the dust,
Both outside and inside
Of soul,  erase it quickly, now
From face of earth worldwide.

Перевод текста Татьяны Вольской

По Украине ходит Вий,
Шагнёт – и нет моста,
И Волноваха, вся в крови,
Свисает изо рта,

И Харьков взорванный хрустит
В его гнилых зубах,
И синий Днепр в его горсти
Седой бедой пропах.

Поверх весны, поверх любви
Разбрасывая смерть,
По Украине ходит Вий
С огромной буквой Z.

Обломок свастики, зигзаг
Поверх оконных дыр
Косой чертой – наискосок
Зачёркивает мир.

На танке, на стене, в пыли,
Снаружи и внутри
Души – скорей с лица земли
Сотри его, сотри!

You are crushing the crowd into platoons and brigades,
you are avidly studying  the map of my roads,
you and me are not on the different sides of the barricade
'cause the barricade is also a negotiation.

Imagine that since my childhood I didn’t like rumbling and hissing,
these “ss-stay to attention!”, “eyes-ss to the center!”, whisper of double “s”.
And my lisp is only a circumstantial evidence
of the intravenous rejection of extreme measures.

My state is indifferent to your decrees -
de-energized province, exempli gratia —
the southern courtyard,
where a farewell volley of lilacs hung over veranda,
illuminated by a sunset beam from the right;

where an easy whisper about Schnittke or Bashmet
grows into the rumble of evening revelry,
and like a bullet ricochets from the cracked wall,
the cockchafer smashes on the plate, buzzing.

...Sometimes a horn sounds from a swollen cloud,
And in response, alarmed crickets chirp.
But the rebellion takes a form of an overnight storm
that by the morning washes away the coastal taverns.

For all I care, every banner in your expanses is violet,
the demonstration of power, negotiations, and blitz
interview ... And I'm sick of any decrees,
like suicide bombers are sometimes sick of life.

With the generals of the forces to the left, to the right,
you are in a hurry to complete the battle canvas.
But as soon as your troops come close,
this small atlantis will sink.

And the trophy landscape, which however is not so tempting,
will wildly sparkle in your hungry pupil:
on azure - a white plastic cup
with a half-dead cricket on convex rim.

Перевод текста Ирины Евсы

Ты, дробящий толпу на взводы и на бригады,
изучающий алчно карту моих дорог,
мы с тобой не по разные стороны баррикады
потому, что и баррикада есть диалог.

Я, представь, не любила с детства урчанья, рыка,
этих «смир-рно!», «р-равняйсь!», раскатов двойного «эр».
И картавость моя — лишь косвенная улика
внутривенного неприятия крайних мер.

Безразлична к твоим указам моя держава —
обесточенная провинция, for example, —
южный двор, где лучом закатным подсвечен справа,
над верандой завис сирени прощальный залп;

где легко шепоток о Шнитке или Башмете
разрастается в гул вечернего кутежа,
и, как пуля, от стенки треснувшей срикошетив,
майский жук на тарелку шлёпается, жужжа.

…Иногда из набухшей тучи звучит валторна,
И в ответ верещат встревоженные сверчки.
Но мятеж принимает форму ночного шторма,
что смывает к утру прибрежные кабаки.

Всякий стяг на твоих просторах мне фиолетов,
демонстрация власти, переговоры, блиц-
интервью… И меня мутит от любых декретов,
как порою мутит от жизни самоубийц.

С генералами сил ошую и одесную
ты спешишь завершить батальное полотно.
Но, как только твои войска подойдут вплотную,
эта малая атлантида уйдет на дно.

И трофейный пейзаж, что, впрочем, не столь заманчив,
диковато сверкнет в голодном твоем зрачке:
на лазоревом — белый пластиковый стаканчик
с полумёртвым сверчком на выпуклом ободке.

не о других но и не о себе
дрожащий мир в молве недавней истины
привычно перья белые почистили
не поднимая меч
семь слов в толпе

so not about others not about yourself
a trembling world by rumor of a recent truth
the seven words of crowd
habitually cleaned white feathers
without raising sword

муть от заварки в пиале у самого дна
чай сорт четвёртый
по-видимому краснодарский
ворон откаркал закат
и порвалась струна
страшной аортой на скрипке
безруким лекарством

dregs from tea leaves in bowl at the very bottom
a fourth grade tea
apparently from krasnodar
the raven croaked the sunset
and the string has broken
like terrible aorta of the violin
like armless medicine

и акул и дельфинов
и прочих невольных моржей
кирпичом каблуком кулаком
загоняя в утопию
иоанн да мария до вод океана дотопали
и смывают с сапог глину бама
прогонят взашей всех неверных
а верных напротив землёй наградят
будет дальневосточный гектар
лучшим кладбищем снов
вывел экклезиаст
ведь и этот сюжет так не нов
что не выйдет из кёнигсберга
грязью калининград

like sharks like dolphins
like all other captive walruses
are driven into fantasy
by brick by heel by fist
john and maria trudge up to the waters of the ocean
and wash a road clay off their boots
they’ll chase away all the unbelievers
while the faithful they’ll reward with land
there will be a far eastern plot
the best graveyard of dreams
brought out by solomon
because this story is so old
that kaliningrad will never come
out of königsberg as mud

за военным кораблём
прочий мусор споро шлём
в ад дорогу замостили
дураки со всей россии

we’re quickly sending other garbage
after the warship
fools from all of russia
paved a way to hell

возникает из пустоты
то что кажется веществом
лёд уже на зубах простыл
в репортаже сороковом
с рубежей отшумевших книг
на фронтах девяти морей
вот и бог под черешней сник
откудахтав да постарев

what appears to be a matter
just emerges from void
ice already is on the teeth
report number forty
from borders of now silent books
on the fronts of nine seas
god wilted under a cherry tree
clucked away into ageing