Comes into corner, comes out for good,
will lie down under the  weight .
Snow's outside of the window - white soot,
how much of it's so late.

Curtains are hiding a monochrome plant
that is arrested in cold.
He drinks and winces, and pours again,
looks in the mirror that's void.

There is a brilliant cupboard in it, 
darkness shakes gray shadows there.
Walking and walking  and losing his wit,
looks at a cigarette's glare,
silently speaks to himself, to himself,
silently answers himself.

Перевод текста Любови Колесник

В угол заходит, идёт из угла,
ляжет под тяжестью тела. 
Снег за окном — будто сажа бела,
сколько его налетело.

За занавесками чёрный завод
в окоченелом простое. 
Выпьет, поморщится, снова нальёт,
в зеркало смотрит пустое. 

В зеркале шкаф полированный, тьма
серые тени качает. 
Ходит и ходит, как сходит с ума,
смотрит, как в банке окурок горит,
молча с собой говорит, говорит,
молча себе отвечает.

I can not breathe in the morning
as if I've drowned during the day.
— Will I'll die now doctor? I'm burning.
— Don't worry, all die, that's a way. 
Here, hold it and put in your pocket -
the brown acorn, let it rest.
And you don't have to worry.
All live until death.
Do the best.

Перевод текста Любови Колесник

Мне не дышится поутру,
будто я захлебнулся днём.
— Доктор, что теперь? Я умру?
— Не волнуйтесь, мы все умрём.
Вот, держите: сюда, в карман —
бурый жёлудь, и пусть лежит.
И не надо сходить с ума.
Все умрут.
Так давайте жить.

On the bridge across strange river
near way from here to there
we will stop the cart and shiver,
scoop up yellow water pee.
Whistle stop is almost quiet,
path from something to nowhere.
We will scoop up, but not try it -
it's dead water with no air,
where infection's lurking, crushing
a bitumen on the face.
It's a dead end - track construction
from point A to the point B.
On the bridge across strange river
only zombies will line ranks,
dead with scythes, from a story
weaved by Tatar friend of steppes.
Bitterly the wolf is crying
for the gone USSR.
Do you hear? Geser the dazzling
rides across the tarmac trail.

Перевод текста Любы Колесник

На мосту через Далбайку, 
около Култук-Монды 
остановим таратайку, 
желтой зачерпнем воды. 
Полустынет полустанок, 
путь из нечто в никуда. 
Зачерпнем, но пить не станем — 
это мертвая вода, 
притаившая заразу. 
Стынет битум на лице. 
Дохлый номер — строить трассу 
в точку Бэ из точки Цэ. 
На мосту через Далбайку 
только мертвых ставить в ряд, 
мертвых с косами, чтоб в байку 
вплел их друг степей бурят. 
Горько волк за горкой плачет 
по стране СССР. 
Слышишь? По асфальту скачет 
ослепительный Гэсэр.

That’s how death dances.
«Srub»

my grandma was saying that life is a tragedy
doing fortune-telling as gypsy 
secretly drinking a little
my grandma has shown how death dances
the man is lying flat underneath it
as fool of spades on a woolen board
my grandma finished dancing and lay down like that
listen grandkid the church stood in the sand
and overnight went down under water
grandma was whispering
I was seeing a whiteness
of small grains of sand falling down in a hourglass
get up talk to me don't leave me alone
leave the church that has drowned
the death and the fear

Перевод текста Любы Колесник

Так пляшет смерть.
«Сруб»

бабка моя говорила что жизнь трагедь 
по-цыгански гадала
подбухивала тайком 
бабка моя показала как пляшет смерть 
человек под ней карточным дураком 
плоским лежит на покрытой сукном доске 
бабка моя наплясалась и так легла 
внучка послушай церква стояла в песке 
да в одночасье под воду и ушла 
бабка шептала 
я видела белизну 
мелких песчинок ссыпающихся в часах 
встань говори со мной не покидай одну 
церкву оставь утонувшую 
смерть и страх

It will not rust, will not discolor,
will not corrode with me along.
The larch is standing like a gallows,
the motive's swinging like a perp,

and trapezoid of a coffin
made from concrete that's reinforced.
The distant hum of heavy metal
is ordering to drink a shot,

to stop to listen to the sad muse,
and stop to work in plant like mad,
and toss all that continuous action
into the deep hell of decade.

And not to stoop and not to slouch,
not to convert to cash your crust.
To look at larch and at the gouge,
and not to rust. And not to rust.

Перевод текста Любы Колесник

I'm going to photograph some faucets.
A steam is coming from the workshop gates.
The boss is crazily roughed up since the morning  -
and grumbles about participation rate,
and that we did not see life in the office,
and did not smell antifreeze, creosote,
and that - beginners luck - they were cautious 
to give to me great camera to float.
I'm nodding silently and click the shutter pointing
on the defect of steel and human dream.
The darkness is expanding. We'll be summed up
soon by a metric that's anonymous to him.
I know for sure: he’ll be closer to heaven,
and not the one who’ve implemented plan,
not him, not me, not labor going to May Day
but white steam flying towards the promised land.

Перевод текста Любы Колесник

Иду фотографировать насосы.
Ворота цеха выдыхают пар. 
Начальник мят с утра и стоеросов — 
ворчит, что КТУ — не божий дар, 
и мы в конторе жизни не видали, 
не нюхали тосол и креозот, 
а то, что мне хороший фотик дали, — 
так дуракам, как водится, везет. 
Киваю молча, щелкаю затвором 
на брак железа и людскую тьму. 
Тьма ширится. Нас подытожат скоро 
по метрике, неведомой ему. 
Я знаю точно: будет ближе к раю 
не тот, кто сделал план по корпусам, 
не он, не я, не труд, идущий к маю, 
но белый пар, летящий к небесам.

Together we have seen all this
from different towns, however
the horizon's just nondescript,
accompanied by foundry plant horn

and over you and over me,
the cloud clusters turning bluish.
The tin box of industrial field,
here people are as strong as bullets,

that every day are punching clock,
slave not to drink themselves to syrup,
and name their housing coops
like capitals of ancient Europe,

ashamed of both peace and toil,
that hang as a cast iron anchor.
And Lenin points us to a void
by his old dented plaster helmet.

Перевод текста Любови Колесник

В. П.

Мы это видели вдвоем 
из разных городов, а впрочем, 
невзрачен так же окоем, 
подзвученный гудком рабочим 

и над тобой, и надо мной, 
синеют облачные гроздья. 
Промзоны короб жестяной, 
здесь люди, крепкие, как гвозди, 

что от звонка и до звонка 
ишачат, чтобы вдруг не спиться,
и называют ЖСК 
как европейские столицы, 

стесняясь мира и труда, 
висящего чугунным грузом. 
И Ленин шлет нас в никуда 
помятым гипсовым картузом.

Not to a pub nor to a drugstore,
gray-haired with all colors lost,
an old man walks and carries basket -
an emptiness is getting cold.
And stopped by an uncanny fear,
I am just gazing after him:
there in the arcs of some dead twigs -
no apple and no linen live,
no air and no space live either,
not even death is locked there up.
I'll ask him how to be so fearless
to bear what is unbearable.

Перевод текста Любови Колесник

Не к пивняку, не к магазину 
седой, растративший цвета, 
идет старик, несет корзину — 
в корзине стынет пустота. 
И, остановленная жутью, 
смотрю ему вдогонку я: 
там, на сплетеньи мертвых прутьев — 
ни яблока и ни белья, 
ни воздуха и ни пространства, 
ни даже смерти взаперти. 
Спрошу его, как не бояться 
невыносимое нести.