A time to scatter the stones
and time to collect the ledgers.
The mission is overwhelming.
It seems to me so, so help me.

So these or those are phantoms,
in fedora, in cap, in top hat.
It is time to trade walls for canons.
There is just no time, my fault.

Cobblestone in left hand,
Anamnesis in the right hand.
Halfway of life
Like a scales I am breaking.
I'm passionless.
And the stones to scatter are rife.

Перевод текста Романа Смирнова

Время разбрасывать камни,
и время собирать книги.
Миссия велика мне.
Кажется, помоги мне. 

Те или эти тени,
в шапке, кепи, цилиндре.
Время разменивать стены.
Времени нет, простите.

В левой руке булыжник,
В правой руке анамнез.
Посередине жизни,
словно весы, ломаюсь.

Book is open on the table.
It's not finished not yet read.
Pigeon bird like goddess Nike
flies off from the window sill
and returns to drawing by the 
Nadia Rusheva, and snow
young as her as her eternal
covers silently like dough
trail. And nothing here's remaining,
just the book and snow, just
snow on the trail. It's simply
right  out-of-the-window crust;
just because in a sweet tea cup
there's a whirlpool or confusion.
In the book there're two bookmarks.
How can you die my dear?

Перевод текста Романа Смирнова

На столе открыта книга.
Не дочитана она.
Птица-голубь, словно Ника,
отлетает от окна,
возвращается в рисунок
Нади Рушевой, и снег,
тоже вечный, тоже юный,
заметает этот след.
Ничего не остаётся,
только книга, только он,
снег на след. Довольно просто,
потому что за окном;
потому что в чае сладком
или омут, или мреть,
и у книги две закладки.
Разве можно умереть?

Khodasevich smokes,
Poplavsky is sailing beyond the buoys...

Leprosorium rises with roosters in torrid colonies.
Bluebell is on first name terms with another bluebell.
Saint Lazarus wakes up to feed those wretched,
Those strong: empty flowers bloom in the eyes.

They take a healthy son from a poor girl:
A boat sailed to the island post of Spinalonga.
There is an abyss in sky of the blue, a lot of sunset jasmine,
A Greek god hides in a pale pink cloud.

Lepers look at the world not through your eyes, 
What are birds of metaphors and lizards of metamorphosis to them?
V. Khodasevich smokes, Poplavsky is sailing beyond the buoys ...
The angel brought a crumpled rose to the stony shore.

Lepers see the love not through your eyes,
What are a holiday of metaphors, animals of metamorphosis for them?
V. Khodasevich smokes, God's Spirit or demon
Marks Poplavsky with poetry, who has grown more in Boris?

Why is B. Poplavsky swimming beyond the buoys? I do not know.
And why the heck Khodasevich himself is here?
So the hellish rhyme is stretching to grape paradise,
There sins are forgiven and sun is served to the table.

...An eccentric fool will tell everything, surely, by chance,
Lepers asleep: they see a different way of life.
Khodasevich has finished smoking...
B. Poplavsky  in Hell collects honey of poetry
At an extraordinary apiary.

Перевод текста Евгения Чигрина

Неисцелимые

Курит В. Ходасевич, 
Поплавский плывёт за буйками…

Лепрозорий встаёт с петухами в колониях жарких.
Колокольчик с другим колокольчиком только на «ты».
Просыпается Лазарь Святой, чтоб кормить этих жалких,
Этих сильных: в глазах расцветают пустые цветы.

Забирают у девочки бедной здорового сына:
К островному посту Спиналонга приплыл катерок.
В небе синего — пропасть, закатного много жасмина,
В бледно-розовом облаке прячется греческий бог.

Прокажённые смотрят на мир не твоими глазами,
Что им птицы метафор и ящеры метаморфоз?
Курит В. Ходасевич, Поплавский плывёт за буйками…
Ангел мятую розу на каменный берег принёс.

Прокажённые видят любовь не твоими глазами,
Что им праздник метафор, животные метаморфоз?
Курит В. Ходасевич, Поплавского метит стихами
Божий Дух или демон, кто больше в Борисе пророс?

Почему Б. Поплавский плывёт за буйками? Не знаю.
Да и сам Ходасевич какого хераскова тут?
Так и тянется адский стишок к виноградному раю,
Там грехи отпускают, и солнце к столу подают.

…Эксцентричный дурак всё расскажет, конечно, случайно, 
Прокажённые спят: видят жизни другой оборот.
Докурил Ходасевич... На пасеке необычайной
Б. Поплавский в аду собирает поэзии мёд.

Be quiet!
At the school of love there is admission day.
But applicants just do not show up,
They all are where there are herbs and juices,
the right and honor.
And a hundred more epithets.

The hired day of love,
and nothing's flowing  on the cheekbones.
Unknown God of all unlisted things is sleepy.
The year does not count now when John
just does not sow and does not reap.

Перевод текста Кристины Кретовой-Даждь

Молчок! 
В училище любви приёмный день. 
Но абитура не идёт, 
она вся там, где соки-травы, право и почёт. 
И сто эпитетов ещё. 

Наёмный день любви, 
и по сусалам не течёт. 
Бог всех неперечисленных вещей неведомый сонлив. 
И год не в счёт, когда Иван не сеет, 
и не жнёт.

Do you remember how we played long time ago as if I were your soul.
You always told me so - oh my soul, why are you far away?

We also played abominable war
and crawled under the bullets and got bumps, bruises and abrasions,
but after tears we forgot and what was what and who was first to start.

We were hiding from the evil boring dreams
and ran away from fate, and caught the spirits, repeating funny incantations,
bursting like some balloons into the blue and serene sky,
and an old guy was  passing by and kept repeating - what kind of childhood this, is this a childhood?

And now we seem to age  - 
I do not recognize our reflections in street windows.
And you are whispering  to me - let's honey play at last in love,
and I am whispering - we still forgot about love.

Перевод текста Ярославы Фаворской

А помнишь – мы давным-давно играли, как будто я – твоя душа. 
Ты так и говорил мне – душа моя, зачем ты далеко?

Ещё играли в страшную войну 
и ползали под пулями - набили шишек, синяков и ссадин,  
но после слёз забыли что к чему, кто первый начал. 

Мы прятались от злых и скучных снов 
и убегали от судьбы, ловили духов, смешные повторяя заклинанья, 
рвались как шарики воздушные в покойное и голубое небо, 
а старый дядька, мимо проходя, твердил – какое детство, разве 
это детство?

И вот мы будто постарели - я отраженья наши 
в уличных витринах не узнаю. 
И ты мне шепчешь – милая, сыграем, наконец, в любовь, 
и я шепчу - мы до сих пор забыли про любовь

On the bridge across strange river
near way from here to there
we will stop the cart and shiver,
scoop up yellow water pee.
Whistle stop is almost quiet,
path from something to nowhere.
We will scoop up, but not try it -
it's dead water with no air,
where infection's lurking, crushing
a bitumen on the face.
It's a dead end - track construction
from point A to the point B.
On the bridge across strange river
only zombies will line ranks,
dead with scythes, from a story
weaved by Tatar friend of steppes.
Bitterly the wolf is crying
for the gone USSR.
Do you hear? Geser the dazzling
rides across the tarmac trail.

Перевод текста Любы Колесник

На мосту через Далбайку, 
около Култук-Монды 
остановим таратайку, 
желтой зачерпнем воды. 
Полустынет полустанок, 
путь из нечто в никуда. 
Зачерпнем, но пить не станем — 
это мертвая вода, 
притаившая заразу. 
Стынет битум на лице. 
Дохлый номер — строить трассу 
в точку Бэ из точки Цэ. 
На мосту через Далбайку 
только мертвых ставить в ряд, 
мертвых с косами, чтоб в байку 
вплел их друг степей бурят. 
Горько волк за горкой плачет 
по стране СССР. 
Слышишь? По асфальту скачет 
ослепительный Гэсэр.

That’s how death dances.
«Srub»

my grandma was saying that life is a tragedy
doing fortune-telling as gypsy 
secretly drinking a little
my grandma has shown how death dances
the man is lying flat underneath it
as fool of spades on a woolen board
my grandma finished dancing and lay down like that
listen grandkid the church stood in the sand
and overnight went down under water
grandma was whispering
I was seeing a whiteness
of small grains of sand falling down in a hourglass
get up talk to me don't leave me alone
leave the church that has drowned
the death and the fear

Перевод текста Любы Колесник

Так пляшет смерть.
«Сруб»

бабка моя говорила что жизнь трагедь 
по-цыгански гадала
подбухивала тайком 
бабка моя показала как пляшет смерть 
человек под ней карточным дураком 
плоским лежит на покрытой сукном доске 
бабка моя наплясалась и так легла 
внучка послушай церква стояла в песке 
да в одночасье под воду и ушла 
бабка шептала 
я видела белизну 
мелких песчинок ссыпающихся в часах 
встань говори со мной не покидай одну 
церкву оставь утонувшую 
смерть и страх

Peace on the peaks
is muffled
You sleep under tree
stone drunk

finish just seems soon to be
birds  are all gagged and cool
soon, oh my friend, also you'll
perish from here

(from Goethe)

Перевод текста Таты Гутмахер

Покой на вершинах
глухой
Под деревом спишь
бухой

кажется, скоро финиш
птички заткнули рты
скоро, дружочек, и ты
отсюдова сгинешь

(Из Гете)

Покойной смерти плачу, устал я от всего, 
И что достойный нищим был рождён,
И что ничтожества в роскошных одеяниях,
И честь оказана совсем не тем,
Оскорблена девичья добродетель,
И праведники обесчещены,
И сильные закованы властями,
Искусство всё поражено косноязычьем,
Безумцы докторами у здоровых,
И правду называют простотой,
И зло заботится о связанном добре.
Устал я от всего, покинуть этот мир бы,
Я умер бы, любовь мне не оставить.

Перевод текста Шекспира

It will not rust, will not discolor,
will not corrode with me along.
The larch is standing like a gallows,
the motive's swinging like a perp,

and trapezoid of a coffin
made from concrete that's reinforced.
The distant hum of heavy metal
is ordering to drink a shot,

to stop to listen to the sad muse,
and stop to work in plant like mad,
and toss all that continuous action
into the deep hell of decade.

And not to stoop and not to slouch,
not to convert to cash your crust.
To look at larch and at the gouge,
and not to rust. And not to rust.

Перевод текста Любы Колесник